Devil in me

You know that hell ends with me I am your ticket to free Don′t let it end like this Without my kiss Oh, and you go And walk out on me, baby And leave me for another «lady» I′ll think I′ll think that you love me And wake up always thinking of me You left You left me on a Monday So now I'll bury you on Sunday You are You are the Devil in me. © Gin Wigmore — Devil in me. После его смерти Чжинри стала задаваться вполне себе не логичным для человека её склада ума вопросом — а могут ли умершие преследовать людей после их смерти, будучи привязанными к ним при земной жизни? Иначе объяснить появление этого засранца в её сновидениях буквально сразу же после того, как он пустил себе пулю в лоб перед стартом игр, было попросту невозможно. Теория одержимости духами при таком раскладе не выглядела таким уж и бредом, пускай раньше бы Чжинри против этой мысли вовсю, с её-то скептическим взглядом на многое в жизни, протестовала… Но теперь даже при наличии всё той же агностической точки зрения на всевышние силы она склонялась больше к тому, что со своей смертью Гон Ю не ушёл ни куда-то наверх, ни куда-то вниз. Он застрял где-то между и, зацепившись за неё, как за человека, с которым у него был самый искрящийся эмоциональный контакт за всё его весьма не безобидное существование, он словно остался в ней же. Она не отбрасывала и вероятности того, что их, пускай и краткое, но прошедшееся и отпечатавшееся яркой вспышкой на её психике взаимодействие оставило неизгладимый след также и на её сердце. И именно потому голова решила воспользоваться его образом, как одним из самых запомнившихся ей и вызывающим по сей день противоречивые чувства, чтобы самой Чжинри…что? Облегчить жизнь? Усложнить её ещё больше? Облечь в образ Гона инстинкт самосохранения, который бы внушал ей, что лучше делать, а что лучше и нет? Или он подложил ей услужливо фантазии о человеке, к которому она по-страшному неправильно, изощренно привязалась всего за один вечер выживания и дикого секса, чтобы ей было не так страшно и одиноко на самих играх? Чжинри могла лишь гадать, но одно оставалось неизменно: даже с вхождением Ин-Хо в её жизнь, который на тот момент ещё был не раскрытым до конца Ён Илем, он так и не смог выместить его призрачный силуэт полностью собой. Все потому что Чжинри все равно про Гона думала. И потому что по ночам её голова переключалась на него, будто бы на более приятную фантазию, нежели преподносила ей очередные размышления на предмет предателя, затесавшегося среди игроков, и как его вывести на чистую воду. Когда она смыкала свои глаза, она не отдыхала вовсе. Она во сне всегда видела его ухмыляющееся лицо, возникающее столь реально напротив её собственного, что становилось аж жутко. Чжинри, порой, теряла контроль над собой, переставая понимать, где пролегают границы реальности и её обратного «близнеца», и Гон тому в привычной ему гадской манере потворствовал. Но отчего-то после снов с ним ей, как бы то ни было противоестественно, и вправду становилось легче. Возможно, потому что вещи, о которых они там общались, не успев этого сделать при жизни, ставили точки в открытых вопросах, в которых ранее они не были проставлены. Либо же разбиралось по деталям то, о чем она не хотела думать сама. Не хотела в этом углубленно копаться, поскольку Чжинри попросту было больно это делать. Он представал перед ней всё время в крови. Та была разбрызгана у него на лице мелкими каплями, как тогда, когда она увидела его в последний раз с пробитой головой на одном из кресел господина Сона. Скажи, о ком же ты тогда плакала, Чжинри, на самом деле? О потерянном в ту же ночь отце? Или о том, кто не стоил ни единой твоей пролитой слезинки? Может, об обоих? Когда он дьявольски нашептывал ей эти вопросы на ухо или же рассуждал о них предельно громко вслух, расхаживая с заложенными за спину руками по снящемуся ей общему залу для игроков, когда он заговаривал с ней вполголоса, стоило ему сесть на край занятого ею нижнего яруса кровати, глядя в её глаза пристально своими с отражающейся маслянистой искрой на дне его тёмных карих радужек, Чжинри начинало будто разрывать на части от ещё больших противоречий, чем то происходило до этого. Она встретила его в один день и в тот же день его похоронила. Как и её отца. Эта мысль почему-то Чжи страшным образом душила, особенно после того, как Джин Хо рассказал ей, что при получении четких внешних данных посредника организатора игр выяснилось по городским камерам и записям на них, что Гон Ю и вправду следил за ней не первый день. Пару раз он даже снимал хвост, когда за Чжинри шли бандиты, профессионально устраняя их в одиночку, и, чёрт возьми, если это продолжалось целых два года и совершалось ради неё не единый раз, неужели он…и вправду любил её? Его ухмылка смягчалась со следующим сном из-за этой невыраженной мысли, читающейся при том чётко по светло-карим, напряженно впившимся в его лицо глазам Чжи и единственной слезе, стекшей тогда по её правой щеке. Гон усмехнулся негромко, стирая ту большим пальцем с бледной кожи Чжинри, и его ладонь ненадолго задержалась поверх её правой стороны лица, прежде чем соскользнуть вновь неудовлетворившим её по краткости своего мгновения прикосновением вниз. Она ничего не говорила, он сам, словно выбравшись из недр её головы, вытянул эту мысль, как полезные свойства из яда, используемые для лечения, озвучив следом вслух. — Ты ведь прекрасно знаешь, что твой отец заслуживал наказания за то, что он когда-то вытворял. Вынужденно или нет, не важно. — Чжинри шмыгнула носом, молча слушая его негромко шепчуший доверительный, чуть хриплый и вкрадчивый голос. — Это все равно бы случилось. Не моей рукой, так чьей-нибудь другой его бы всё равно убрали. Он склонил голову к плечу, не сводя с неё немного дразняще сощуренных глаз. Губы его вытянулись в знакомой косой приятной улыбке, так похожей на узкое полукольцо не полного месяца. — Но тебя волнует не это, верно, Чжинри? Ведь ты давно уже знала, что день, когда ему кто-нибудь да отомстит или просто решит избавиться от твоего отца, придет. — Голос его изменился, лицо вновь сделалось непроницаемо спокойным. Глаза изучающими и забирающимися ей под кожу паразитами, которые будут потом найденную плоть долго грызть, не сходили с её глаз. — Тебя заставляет терзаться совсем другое — что ты невольно внутреннее жалеешь убийцу своего отца и то, что тебя все ещё тянет ко мне. Что ты благоговеешь передо мной так же, как я благоговел когда-то перед тобой. На последних словах голос Гона упал ещё ниже, и он добавил почти весело, скалясь в своей вызубренной улыбке шире, словно напоминая ей — все это было нереально. Всего лишь плод больного воображения с глубоко запрятанным внутри сознания придушенным за горло страхом. Или же нет? — Пока был жив, конечно. И это была хлесткая прямая озвученная правда, из-за которой она в ту же самую секунду отталкивает его раскрытыми ладонями в грудь с характерным для Чжинри остервенением, просыпаясь после в почти шестом часу утра на прежнем месте среди игроков с выступившими слезами на глазах. «Ты ищешь у моих поступков первопричину и истоки, не желая видеть во мне простого убийцу. Значит, ты ищешь мне невольно оправдание. А это яркое доказательство твоего ответного возникшего ко мне чувства, Чжинри». Они видятся на протяжении долгого времени. И во время игр, и после них. Возможно, дело было в том, что она попросила его похоронить по-человечески? А не дала сжечь его тело и высыпать в урну, как того хотел сам господин Сон? Логично ведь, было бы меньше хлопот и возни, тем более с врагом, которого они еле изловили, да ещё и из-за которого потеряли ценный кадр — её отца. Может, поэтому душа Гона решила выбрать её, как того, с кем можно было бы задержаться? Лучше бы она его при таком раскладе сожгла и забыла бы, как самое страшное воспоминание её сторонней рабочей практики. Но нет же, нет — Чжинри так не захотела. Чжинри решила поступить гуманистично. Вот и пожинай плоды необдуманности своих продиктованных смешанными, запутанными эмоциями поступков. Это было редкостью, когда с ней подобное происходило. «Из них всех ты имеешь больше всего возможностей здесь выжить и выиграть. Так что не упусти свой шанс». «О, ты жалеешь обо мне, потому что тебя никто не любил так преданно, виляя своим хвостом, как я? Как мило, я бесконечно тронут. Жаль, что это не выяснилось, когда я ещё не продырявил себе голову из своего же пистолета». «Знаешь, почему я это сделал, а не сбежал в тот день, хотя мог?.. Ты ведь видела, что там рядом было окно. И ты знала, что я был в достаточно хорошей, тренированной форме, чтобы вырубить господина Сона и уйти. Но почему-то этого не сделал… И ты не понимала, почему, посвятив размышлению об этом не один час». — Его лицо снова оказалось напротив её, и это был который сон по счету, привидевшийся ей уже когда Чжи утащил к себе в комнату организатора игр раскрытый ею же Ин-Хо. — «Да потому что я знал, что ты бы меня не простила. Ведь я убил твоего отца. Ты бы ненавидела меня до моего или твоего последнего вздоха. И ты попыталась бы точно отомстить, убив меня. Так что…какая была разница, когда умирать, если я тебе бы больше никогда не стал вновь нужен?..» Выражение лица Гон Ю сделалось несколько печальным, но Чжинри видела, что он был с ней откровенен. В который раз. Он не мог себе этого позволить, как и ей тоже, полностью при жизни. Теперь же им удалось абсолютно полностью во всех смыслах сблизиться уже после его смерти. Какая ирония. Но правильно говорят, что жизнь — это комедия, написанная тем ещё паршивым садистом. — Ты ведь можешь врать мне… — Из её глаз снова потекли слезы. И Чжинри никак не могла понять, почему же она с открывшейся ей правды плачет и не может себя в который раз сдержать. — Нет, Чжинри. — Он не отклонялся и не прерывал усталого зрительного контакта. Как будто все маски за раз оказались сняты. — Я не вру. И Чжинри не стала врать ему в ответ тоже. Шмыгая носом и блестя гневливо глазами, — не то из-за глупости его весьма обоснованного решения, не то из-за того, в какую ужасную ситуацию они оба попали, будучи нравясь друг другу. По-настоящему, — она ему сказала. — Ты прав. Если бы я добралась до тебя после этого… — Слезы стали скатываться к её розовым, раскрытым в активном дыхании губам. — Я бы тебя убила за моего отца. Гон утер её рот от влаги большим пальцем, добавляя весьма фаталистично и даже…в некотором роде смиренно? — И правильно бы сделала. Он продолжает к ней приходить даже когда она уже вступает в отношения с Ин-Хо. Она видит его в обстановке новой комнаты, будто бы перед сборами куда-то, когда она обычно прихорашивалась перед зеркалом, крася в обновленном более темном образе алым губы, а он стоял позади неё, барабаня тонкими пальцами с истертыми подушечками по её открытым бледным острым плечам. Чжинри нередко в эти мгновения сама стояла, либо же восседала на небольшом пуфе. Единственное отличие настоящей спальни и этой иллюзорной заключалось в том, что эта комната была вечно красной. Прямо как та, в которой агент Купер наконец-то увидел Лору Палмер «живой». Не сводя с Чжинри глаз и шепча на ухо, словно змей искуситель, Гон разрывает привычно топкую, но не некомфортную тишину первым. — Ты ведь понимаешь, что если не сможешь с ним справиться, тебе будет лучше убить его. Она напрягается. Застывает. Помада, которой Чжинри красила губы, в итоге при крупной, проползшей по её руке дрожи, нашедшей свое окончание в самых кончиках её пальцев, выпадает, ударяясь в повисшем зловещем молчании глухо об её туалетный стол с лампочками по окружности зеркала. Она оборачивается к Гону и шипит на него, как рассерженная змея. Щурясь и обнажая свои вострые «клыки», с которых успело уже накапать прилично яду. — Я не буду этого делать. Даже при всем том дерьме, что Ин-Хо вытворял и вытворяет по сей день, он не заслужил такой участи. Есть и иной способ, как его остановить. Гон, сделавший пару шагов назад и севший на край её кровати с удивлённым выражением лица, после упер локти в колени и, не сводя с Чжи взгляда, резюмировал весьма точно. Свои большие длинные ладони он сцепил вместе, предварительно потерев друг об друга сухими внутреннями сторонами. — Ты любишь его, — он озвучивает это ровным, ставшим более глубоким, словно от сдерживания эмоций, голосом. — Вот в чем причина. А не в том, что он такой участи не заслужил. Чжинри застывает на своём пуфе, словно прикованная к месту поднятой с глубин её закрытого ото всех сердца правдой, как будто Гон не предъявил её чувства ей же в лицо, а обвинил Чжи в убийстве. Не сводя с неё долгого, внимательного, изучающего взгляда, Ю потянул краем рта и выдал после этого с почти…повеселенным смешком? — Я знал, что это однажды случится. Значит, я больше здесь не нужен. Он встал. Она не встала следом, но спросила его, приподняв голову и чуть удивленно округлив глаза. — Куда ты? Он же неожиданно подошёл к ней и, обхватив жадно её выбеленное тональным кремом лицо, поцеловал Чжинри крепко в губы, прикрыв глаза и не давая ей более вставить и слова. Как и возможности отстраниться. Лишь после, тяжело дыша, словно ему и вправду все ещё нужен был кислород, как и ей, Гон ответил. — Я сделал все, что мог и должен был ещё для тебя здесь сделать. Я поддержал тебя и довёл до определённой черты, чтобы ты смогла выжить. И ты выжила. — Он наклонился и огладил ладонью щёку Чжинри, совершенно растерявшуюся из-за его слов и переставшую понимать, что происходит. Его глаза заглядывали в её на одном уровне. Большим пальцем обведя ямку возле её носа и поведя от той в сторону по остальной части щеки, Гон, следя за своими действиями, после вернул вновь взгляд к глазам Чжинри. Она взялась за его руку с неясным желанием: не то чтобы отстранить, не то чтобы…напротив, не отпускать и успеть прочувствовать его присутствие ещё пока здесь. — Так что я тебе больше не нужен. И на то мгновение он снова нашёл её рот своим, прикрыв млеюще глаза и поцеловав так, как целуют именно в последний раз. С особой самоотдачей и полной вовлеченностью в процесс. Пылко, смазанно, глубоко и страстно. До придушенного состояния, когда его пальцы были в её волосах на затылке, сжимая те крепкой хваткой, давя, а спереди зажимая её губы в «зубьях капкана» своими. Он после обвел её линию челюсти своими тонкими пальцами с тем же голодом, с которым она взялась оглаживать его скуластое лицо, постепенно вставая с пуфа и позволяя Гону её подхватить и вовсе с него, сорвав, за бедра. Когда он донес её до кровати, он взял Чжинри, даже не став толком разбираться с её довольно легко снимающимся чёрным платьем на тонких бретельках — Гон только оглаживал само тело Чжи через тёмную ткань, ложась на неё будто второй кожей, и в открытых поедающих поцелуях с языком толкался в её рот, после чего начал толкаться уже в саму неё. Предварительно он нашёл её трусики, стянув те путанно, не без спешки вниз, а потом вздернул юбку чёрного платья вверх. У неё ноги, облаченные в чёрные кокетливые туфли со стилизованными бархатными бантами на ремешках, обвивавших лодыжки, не доставили до пола, лишь дрыгаясь да покачиваясь в такт сначала неторопливому, а потом ускорившемуся темпу его фрикций, производившихся в неё. Гон обхватывал её бедра, разводя те пошире, как тогда, когда он брал её в своей тайной квартире под конец их сдвоенной игры. Его глаза были закрыты, рот раскрывался в тяжёлом, все чаще вырывающемся дыхании, в то время как Чжинри следила за ним снизу из-под полуприкрытых ресниц, запоминая каждую его черточку, видимую с близкого расстояния. Она прогибалась под Гоном с таким же сбитым ритмом дыхания, все чаще хватая его собственные губы своими, припухшими и розовыми, как аптекарская роза, пока оргазм не накрыл его и её спустя семь минут их общих стараний, оставшись всего лишь её влагой на лоне да его спермой на её же бедре, когда Ю резко из Чжинри вышел. Переводя над ней дыхание и знакомо приглаживая ладонью чёрные волосы, как он делал при ней на улице после устроенной пляски на хлебе, Гон посмотрел на Чжинри, приоткрыв свои тёмные глаза. Не сводя тех с её глаз, Ю наклонился…и поцеловал её. — У тебя все ещё есть больше всего шансов, в моих глазах, выжить в этой ставшей теперь по-настоящему большой «игре». Он сказал ей это уже, когда заправил свой член обратно в боксёры и штаны, застегнув ремень и вернув себе более-менее опрятный вид, насколько это вообще было возможно после их прощальной вспышки страсти. Гон улыбнулся ей напоследок, глядя на распластанную, всё ещё часто дышащую от удовольствия, теперь раскрывшуюся перед ним уже точно наконец во всех смыслах Чжинри, будучи стоя возле двери, выводящей из её спальни. Он смотрел на неё с легкой довольной усмешкой, взявшись за ручку и застыв всего на пару секунд дольше, чем ему будто было позволено, ведь он и без того подзадержался здесь… и наслаждался видом её разгоряченных щек, помятой, неаккуратно обратно опущенной юбки и её до сих пор замутненных от желания глаз, глядевших на него из-под её расслабленных век. Но только ли от этого её взгляд словно немного плыл в ту самую минуту?.. — Не разочаруй меня. И главное…никогда не сдавайся. И он помахал ей на прощание, блеснув той самой нахальной острой улыбкой, которой он когда-то же её и встретил, и вышел за дверь, закрывая ту навсегда. Оставляя Чжинри наконец по-настоящему одну со стекшей на постель слезой из её правого глаза, находившегося ближе всего к смятому ими двоими ранее одеялу. Когда Чжи заняла лежачее положение на боку, прижавшись щекой к шелковой ткани, она только тогда осознала, что на память ей от него остался всего лишь недолговечный липкий след их последней близости, чуть размазавшийся по её внутренней стороне бедер, и более ничего. — Прощай, Гон Ю, — негромко хрипло проговорила она, прежде чем, перевернувшись во сне на другой бок, проснуться уже в реальности глубокой ночью в погруженной в сизую темноту спальне. Рядом со спящим, видящим сновидения явно иного характера Ин-Хо. После той ночи Чжинри больше не видела Гона во снах ни разу. Даже если очень того хотела. В мгновения, когда это желание приходило к ней, ей вспоминался один диалог из старого черно-белого мультфильма, который она смотрела когда-то давно, ещё будучи ребёнком. Он врезался Чжинри в память намертво, пускай и название самого шоу она уже и не вспомнит, даже если приложит очень много усилий. «Куда же делся твой любимый, дорогая?» «О, он променял меня на другую леди». «На какую же, позволь спросить? «На Смерть. Ведь Смерть, как нам всем известно, это тоже женщина».