Голос из прошлого

Здесь тихо. Тише, чем может воспринять человеческий слух. Словно всё вмиг замерло, время утратило свою силу и значимость, а во всём мире остались только собственные, лишённые всякой осторожности шаги. Кроны деревьев тянутся к небу — разные: кривые и лишённые жизни, ровные и окутанные зелёными красками. Густится туман, что-то шепчет с ласковым ветром на пару. Берут за руку — ведут. Сквозь массивные, многолетние стволы и тонкие, молодые ростки. Сквозь гущу страха и неизвестности, окутавших это место целиком. Но ноги несут вперед. Без сомнений, лишив вместе с теми и мыслей. Поступь уверенная, пусть идет и вовсе по наитию — никак не по знанию. Огибает ещё несколько деревьев. Вдалеке завопила птица: противно так, тревожно, можно выдумать, — отчаянно. Первый за долгое время звук словно отрезвляет, выводит из бессознательных иллюзий, заставляя оглянуться: вокруг чаща, по праву сторону — поляна. Под стать окружению: до жути тихая, бездушная, неживая, укрытая от посторонних глаз густой туманной пеленой. Шаг-второй. Взгляд цепляется за нечто, точно инородное, не принадлежащее этому месту: построенное не иначе как человеческими руками сооружение. Идет ближе, ведомый заискрившим в глазах любопытством, теперь может рассмотреть: окутанное зеленью под натиском природы, вступившей в свои права когда-то давно, когда человеческая душа покинула это место; точно норовящее слиться с окружением, перестать быть инородным; на первый взгляд старинное — десятки, быть может, сотни лет назад заботливо кем-то встроенное. Склеп ли? Быть может, храм. Среди гущи леса, в самом его сердце, укрытое от чужаков и нежеланных посетителей, прячущееся под высокими кронами от неба и солнца, от луны и звезд. Сдвигается с места. Ноги непроизвольно несут вперед — прямиком к строению с неизвестным происхождением. Окружающий мир становится каким-то далеким, словно существующим лишь где-то на периферии. Внимание приковано к интересующему объекту. Вблизи оно куда больше, чем казалось на первый взгляд там, среди деревьев, на границе с густой и наполненной неживым светом чащей. Глаз цепляется за резные элементы фасада. Интересуют его и колонны со шпилями на вершинах. Перед самым носом дверь — полусгнившая арочная дверь, сквозь проплешины которой виднелась только непроглядная мгла и редкие лучики неживого солнца, пробивающегося сквозь лесную гущу и старые, мутные окна. Пальцы с долей осторожности касаются деревянной поверхности, дыхание почти останавливается, словно от одного, даже самого мелкого неверного движения не только рухнет дверь, но и все сооружение посыпется на осколки далекого прошлого, быть может, даже растворится в гуще тумана, окажется миражом без истории и памяти, больной фантазией столь же больного воображения, когда грань между реальностью и сущностью безумия настолько тонка, что почти поддается стиранию одним мановением руки. В груди загорается уверенность, ведомая несколько наивным любопытством. Так, должно быть, у главных героев приключенческих романов работает интуиция на неприятности, к которым их раз за разом тянет. Но он не протагонист какой-то дешевой книженки, и со своими проблемами, которые, возможно, крепко вцепятся в него с минуты на минуты, придется справляться далеко не хваленной силой дружбы или любви, или любой другой чуши, что пишут для слишком чувствительных особ. Однако игра стоит свеч. Стоит возможности увидеть, ощутить, почувствовать. А потому он наглеет и, недолго думая, давит ладонью на дверь. Не поддается. Ещё раз. В ход идет и вторая рука. Дверь наконец отворяется, впуская в охраняемую ею вот уж много лет обитель чужака. Грудь сжимает от ощущения затхлого воздуха, проскользнувшего через горло в лёгкие. Но на лице не дрогнет и мускул, не исказится выражение лица в брезгливости, не найдется и толики неуверенности, чтобы сделать шаг назад. Он не замечает, как проходит вперед, словно ведомый неизвестной доселе, но такой необъяснимо притягательной силой, с коей и мысли отвлечённой не промелькнет о побеге. Хочется пройти вглубь, ловить глазами очертания старинной обители, покуда глаза не привыкнут к царящему полумраку, хочется коснуться — но чего? Взгляд проходится по высоким потолкам и скудной утвари, сохранившейся сквозь леты. Теперь сомнений не остается: посреди залы расположился саркофаг. Не нужно быть экспертом, чтобы подметить: работа чрезвычайно искусная. Сквозь полумрак можно разглядеть резные узоры: вырезанные на камне бутоны неизвестных цветов, оплетающая саркофаг лоза, что давно уже сплелась с вполне настоящей, а поверх — человеческое изваяние. Взгляд ловит черты: юноша. Пусть изваяние это поросло явлениями природы, лик его был по меньшей мере красив. Но лишь «красив» — это если проявить к тончайшей работе невежество и, сузив свой вокабуляр до примитивных понятий, попытаться лестно отозваться о проделанной работе и внешнем виде высеченного юноши. На деле он был не иначе как обожествлён, быть может, чьим-то мастерством, а может, и собственным восприятием. Рука тянется к лицу, пальцы зависают в миллиметрах от безжизненной оболочки, так и не решаясь коснуться каменного холода прекрасного изваяния. Кто мог быть здесь похоронен? Вдали от человеческого быта, в глубине непроходимой чащи, наедине с редкими птичьими возгласами и шепчущими шелестом листвы деревьями. Там, где ни одно бьющееся человеческое сердце не смогло бы выбраться из густого тумана, хранящего покой чьей-то запечатанной в одиночестве души. Взгляд опускается ниже, замечая высеченную на саркофаге табличку. Садится, проводит ладонью по покрытой пылью, грязью и растительностью каменной поверхности в попытке очистить и прочесть виднеющийся сквозь всё мешающее текст. Перввй символ быстро показывается чужому взору: «Э». Ладонь проводит по табличке усерднее, теперь замечая где-то в середине две буквы «с» и последнее сочетание из пары: «ль». Остальные, как бы ни стирались о камень руки, разглядеть не удалось. Взгляд раз за разом проходится по виднеющейся надписи, сознание — додумывает буквы, пытаясь получить нечто складное. Не выходит. Должно быть, имя. Что, впрочем, разумно. Что ещё может быть высечено на чьем-то саркофаге — единственном на весь склеп. Точно не какой-нибудь «эвдиалит», да и буквы совсем не те. А было ли во всем мире слово, сочетающее все эти буквы в такой последовательности? Что-то подсказывало — вряд ли. Помещение, должно быть, не знающее человеческого присутствия вот уж десятки лет подряд, наполняет вздох. Он не полон сожалений, нет в нём и тени усталости, однако миг наполнившей душу тоски заставляет легкие вытолкнуть наружу лишний воздух. И чувство это необъяснимое, какое-то недосягаемое и совершенно мимолетное, словно и вовсе чужое, вверенное в его сердце чьими-то руками, но не им проживаемое. Ноги сами заставляют подняться, а руки, не найдя для себя лучшего места, вновь тянутся к незнакомому юному лику. В приоткрытую дверь осторожно пробираются прохладные дуновения свободолюбивого ветра, щекочут щеки и ерошат вьющиеся волосы, точно приободряет, спускаясь ниже по протянутой к изваянию руке, вызывая мелкую дрожь во всем теле. Пальцы замирают в жалких миллиметрах, подрагивают от игривых подначиваний холодного ветра. Кажется, что замирает вместе с ними и весь мир: окружающая склеп поляна с ласковыми дуновениями, лесная чаща с норовящим запутать туманом, крик далеких от этих мест птиц и шорох листвы на величественных кронах многовековых деревьев, тянущихся к солнцу. Где-то в груди затрепетала и стихла крохотная искорка до странного необъяснимого волнения. Пальцы наконец опускаются на каменную поверхность, ощущая мёртвый холод на самых кончиках, проходящий, казалось, сквозь всё тело целиком. Скоро на неживую щеку укладывается ладонь, проводит по идеально ровным, высеченным локонам, пока взгляд с интересом разглядывает ощущаемые кожей черты. Былая неуверенность исчезла, не оставив после себя и следа, податливо уступив место прежней твёрдой смелости и, что удивительно, странному покою. Так тянутся секунды, минуты, быть может, в какой-то момент время начало отсчитывать часы. Здесь они не ощущались. Здесь время утратило свою значимость. Здесь хочется остаться: веками сидеть у надгробной плиты в одинокой усыпальнице посреди непроходимой чащи, где единение с неизвестной, казалось, ему душой было сильнее, чем с кем бы то ни было на этом свете. И хватает здесь всего мгновения, чтобы потерять связь с окружающей его реальностью.

***

Чужие черты, окрашенные улыбкой и веселыми искрами во взгляде, мелькают перед глазами. Он был ослепительно прекрасен. Настолько, что затмевал собою всё вокруг. Или, быть может, это собственное сознание так заботливо оставляло прочие вещи где-то на периферии, предоставляя возможность глядеть только на него. Он весел, однако его веселье — не в красочном буйстве, оно — в молчаливых гляделках и маленьких перебежках туда-сюда. Не так, чтобы плыло в глазах от невозможности уследить — так, чтобы наслаждаться плавностью его движений. Локоны цвета золота подхватывает всё тот же свободолюбивый ветер, поймав да разделив чужое игривое настроение. Тишину разрушает смех — негромкий, чистый и, должно быть, почти бархатный — как иначе объяснить столь удивительное, ласкающее слух, свойство. Он — словно солнечный луч, быть может, хочется сравнить и с самим светилом на небосводе, однако между ними есть разница: солнце обжигает, он же — только греет. И луч совсем не потому, что пряди его сверкали столь же ярко, не потому, что сам он был весел и полон необъяснимо согревающей энергии. Он был светом в самом его прекрасном проявлении. Был им всегда, даже когда небо укрывали свинцовые тучи, а на лице отражалась щемящая тоска. Он не хранил его внутри — он состоял из него от златовласой макушки до пят. Становилось оттого и вокруг светлее. Он что-то говорит, однако смысл не уловить, не выцепить, только бьётся в сознании эхом его голос с неразборчивыми словами. И тогда он снова смеётся. Подходит ближе, не перестает улыбаться одними уголками губ, заглядывает в глаза напротив, словно что-то ищет, словно пробирается куда-то глубоко, к самой душе, но с таким трепетом и осторожностью, что невольно хочется ему это позволить. Быть может, и не только это. — Ло, — зовёт негромко, и как-то до странного правильно ощущается в его голосе ласка, и это, пожалуй, единственное, за что успевает уцепиться сознание, прежде чем…

***

Прийти в себя, вырвавшись из такого сладкого и блаженного мира грёз. Взгляд судорожно бежит по тем же чертам, но уже лишённым и жизни, и прежнего света. Только сейчас разум постепенно начинает задаваться вопросами о произошедшем. А могло ли его подсознание заботливо подсунуть фантазию о незнакомом ему доселе человеке, зовущим его… по имени? А незнакомый ли? Но в попытках найти рациональные ответы он, увы, не сумел расслышать голос шепчущего правду ветра.