Навсегда разорвана...

Лето после суворовского. Кадетство. — Олечка, — говорит он тихо, осторожно, ложась рядом и снимая очки. — Так здорово. Оль, я буду осторожно… Он такой нежный, хотя и длинновязый, угловатый. Был раньше такой трогательный теленочек с большими темными чувственными губами, а теперь заматерел, но все равно ласковый такой, вообще не как в обычной жизни, где ему только бы поржать. Она уверена, все ошибки…его…в прошлом, и он будет обалденный муж. И если из-за кого ей будет сегодня больно, то явно не из-за него. Он аккуратно распускает, разбирает ее сложную причёску из перевитых лентами кос. Скатывает волной вниз, даже не стягивает, чёрное с ярко-алыми цветами на бретельках сексуальное неглиже, еле доходящее до красивых кремовых бедер, и, повинуясь порыву молодожёна, сразу спускается приласкать там. Смотря пристально в удивлённые, влюблённые глаза, переворачивает ее одним массажным поглаживанием, целует пушистую, как частички пёрышка, спинку, доходя до поясницы, вытягивая сладкие вдохи. Смотрит зачарованно на вдавленные в мягкую постель колокольчики-купола грудей, нависает над ней, лежащей на животе, и коротко влажно целует, закрывая собой. Их розыгрыш над Василюком летом на 2м курсе был, конечно, пасхалочкой. Конечно, они поженились даже раньше, чем Макар со своей голубой мечтой Полиной Сергеевной. Выдержав шквал родительского возмущения («да она тя старше! Да у нее родители самые низы ниже плинтуса, шофер и уборщица! затянут тебя тут в Твери сидеть и тухнуть! да не хватало нам ментов в семье!»), подали заявление с помощью ее брата-милиционера. И сейчас они будут любить друг друга, и ничто их не остановит. Его игрульки, ее напускная строгость, ирония вечная — все тает в их любви, когда Ольга прикусывает губы Ильи, короткими перебежками дышит свежестью влажного шелка их простыней. Когда закрывает глаза, когда он целует нежные икры, лодыжки и отправляет ее стройные ножки себе на плечи, свадебный макияж ее чуть-чуть плывет от слез радости, как бы прокладывая милые тонкие морщинки-бороздки в базе под макияж и тональном креме под глазами, на щеках. «Я очень рад, что я первый», выпалил он один раз на третьем курсе тихо на ее слова «мне никто раньше не делал таких подарков», и ее взгляд из-под ресниц был ужасно смущенный. Да будь он не первый, радоваться было бы надо не меньше. Олька такая чудесная, рассудительная, умная, добрая, красивая, что поверить, что других умных мужиков, которые ее оценили, не было раньше, до их встречи, до ее 19 лет, когда ему было 16, ну… Она коротко кричит почти беззвучно, но очень напрягая силы, в начале и в конце, глаза становятся огромными, круглыми, когда задыхается. Но так деловито идет вытираться, идет в ванную, ни разу не зажималась, сдвигалась в процессе, чтоб под нужным…углом, открывалась, когда он намекал одним прикосновением… Что ему самую малость не по себе. — Оль. — Да. Илюш…- водит уголком мягчайшего полотенца по его затылку, лаская, как кота. Опирается локтями о стол, смотрит радостно, игриво, но затаившись, с непреходящей печалью какой-то. Морщинки от слез в тональнике будто уже и настоящие. — Блин прости. Не, ничего. Тупой вопрос. Всё потом. Я тебя люблю. — Илья, ну давай. А то заинтриговали дурака, сказали «завтра расскажу…», — слышит он привычную Ольгу. — Оля…у тебя до меня было? Это неважно. Просто можно узнать? Может, я что-то не так…а лучше… Ее лицо ничего не выражает. — Илья. И да, и нет. — Как это?.. Он смотрит на огромный шрам от ожога у нее на руке, там, где она всегда скрывала даже от него одеждой, на спине похожий… Было. Не до тебя. До себя. До Ольги Артемовны Куршаковой, ставшей любимой приемной дочерью уже в возрасте здоровой тети-лошади для двух приличных, небогатых, но честных бездетных людей. Ставшей любимой племянницей, любимой двоюродной сестрой. Вот такая Снегурочка, но она таяла только от их любви к ней и не испарилась от ненависти к себе, когда вспомнила после жесточайших уколов, жестокой операции, безжалостного изгнания, кто она такая. От жизни с этими мамой, папой, от общения с новыми дядей, братом — хотелось жить. Было всё, милый, когда таскала цацки у пресытившихся богачей. То их любимое заведение было для них «Раем»*, а для девчонок, которые продавали себя там, — «Ямой»**. А потом вороны разлетались оттуда. Было, до того, как она надоела там своенравностью хозяйке борделя. До того, как ей шили обратно девственность, скормили таблеток, выбросили на рынок в рваной тонюсенькой одежде, до того, как нашли спящей в помятых фруктах, как Чебурашку. Только она все равно навсегда разорвана. Тогда, на рынке, когда шофёр, который вёз ее, сказал всем, что он ее отец, забрал домой…она еще была Малолеткой. Единственное имя, которое у нее тогда было. Отец в «Морозко» вот свою дочку повез в холодный лес. А ее отец вынес с рынка, кишащего разными плохими людьми, — чужую ее, бесформенное нечто. Да, тогда ее звали Малолеткой. Очень страшно, когда имя отражает, кажется, все, что у тебя есть. Она потом выстояла, доказала, что она разная, живая, не только глупая девка, не секс-кукла. Она очнулась. Выучилась 2 раза, в училище и в школе милиции. Только когда вспоминает, что была куклой, вспоминает, что в груди куклы — дыра и можно вынуть внутренности, дёргать за пружинки, смотреть, как работает сердце. Класть на спину в постель и автоматически закрывать этим глаза. А когда встает — автоматически должны открываться. Ольга находит в себе силы ему рассказывать на второй день — вообще без подробностей. Просит воды, ее трясёт, он звонит на ресепшен, просит принести кувшин в свадебный номер. — Оля, как звали эту Маму? Что ты знаешь сейчас? Он научился хладнокровию у нее отлично, его лицо теперь тоже ничего не выражает… Сейчас вспоминает, что когда-то на Тверской, про которую девчонкам в его дворе лет с 11 уже говорили «будешь плохо учиться — будешь стоять на Тверской»…то есть — как проститутки… Ему было лет 11, когда их повезли в Москву на экскурсию, проходили пешком по Тверской вечером, их автобус сломался, чинили, стало поздно… и он правда видел девчонок в юбке не просто по колено, как в песне у Руки Вверх, а сильно повыше. Среди них была одна, суетливая, огрызающаяся, до жути веселая…теперь кажется — Ольга… Бедная Олечка. Возвращаясь с медового месяца на юге, он говорит жене на вокзале: — Ольк, ты езжай домой. Да у меня в Москве дело одно есть. Сейчас на Тверской все прекрасно, ярко, прилизано, пристойно. Можно только недоумевать, что это девчонкам в детстве такое говорили. Звонит телефон. — Илья…только не делай глупостей. Я тебя прошу. — Да чего ты, Оль. — Илья, я сама виновата во всем. Они нам там правильно говорили, что нам еще повезло, в «Рае» тепло и сыто. А мы выкаблучиваемся еще. Там правда было дорого и богато, — нервный смех кончается кашлем. — Олька, что ты несешь, повезло. Отдохни, пожалуйста, от поезда и успокойся. — Илья! — видит он, как вживую, строгий взгляд любимых серых глаз из-под длинной частой чёлки. — Я была тварь. Убежала от родителей, поссорилась, стояла на Тверской, пока в Рай не забрали. Илья, я воровала у клиентов. — Я тебя люблю… — Илья, я на пожаре человека бросила, сбежала, он умер в комнате! Не прощай меня! Просто вернись домой и все! — Оль. Ты вся моя любимая. Если бы он любил только часть ее, он бы не любил Ольгу всю. Для него все логично. Он стоит у ворот Рая. *название борделя в «Проклятом рае» *название повести А.Куприна о борделе.