A recurring nightmare

Перед ним — открытое пространство, неосязаемое и вечно отдаляющиеся. За него никогда невозможно было ухватиться, оно вечно уходило из-под ног, ускользало из ладоней. Внутри его всего сковывало неприятное, липкое чувство, отвратительно тягучее и заставляющее о себе напоминать через самые неочевидные его же слова и действия. Это противное чувство будто вставало комом в горле, удушало и приковывало к тому самому месту, на котором он сидел. В воздухе витает чрезмерно гутой запах вишневого табака, вперемешку с запахом гари. На удивление, отвращения он не вызывал, хотя ему никогда и не нравился этот запах, даже наоборот — его хотелось вдыхать с каждым разом все чаще. Он стал уже более, чем привычным. Он открывает глаза, и на него накатывает отвратительное чувство усталости, от которой ноги становятся ватными, а тело, словно пригвозженное, остается в том же положении, что и до этого, хотя он понимает, что засиживаться здесь нет никакой нужды. Внезапно его словно окатывают ведром леденящей воды, а дух на долю секунды перехватывает — он опускает глаза и видит снизу небоскребы, серые многоэтажки и другие высотные здания, а вдали — ночную, тусклеющую в тумане йокогамскую набережную, от которой в вышине остались только огни. Под ногами — пустота, но это его нисколько не пугает, наоборот действует успокаивающе и не дает сдвинуться с места. Это место кажется ему знакомым. Тошнотворно знакомым. Он замечает на себе косой взгляд, который точно не предзнаменует ничего хорошего, замирает и медленно поворачивается влево, ожидая увидеть кого-то. Этот взгляд ему тоже знаком. На него так укоризненно смотреть мог только один человек, чей взгляд часто напоминал обо всех мелких грешках, за которые этот взгляд всегда осудит первым. Взгляд голубых глаз, полных чистой, пылкой ненависти, которая с каждым днем вспыхивала словно тлеющий уголь в потухающем костре, который обязательно еще вспыхнет, никогда не упустит момента напомнить о своем существовании. Он хорошо помнил этот взгляд, с искрой отвращения в бледно-синих радужках, который сверлил ему спину. Но перед ним ни тени чужого присутствия. Только запах вишневых сигарет да терпкого алкоголя, вероятно, с большим сроком выдержки. Запах настолько знакомый, что не спутаешь ни с чьим больше. Что-то подсказывало, что нечего ему здесь просиживать пятую точку, и там, за пределами этой крыши его ждет что-то, что неотложно требует внимания. «Тебе пора» — звучит за спиной. Его опаляет чужим присутствием, словно жаром, который расползается по спине в виде мурашек, вовсе не леденящих, а больше напоминающих агонию. Он дергается, резко оборачиваясь, но без всякого постороннего страха. Перед ним все та же пустота, словно пространство в этом времени пожирает само себя, и не дает увидеть то, что так хочет быть увиденным. Это не похоже на голос в его голове, этот голос, что звучит где-то рядом отнюдь не похож на его собственный; с едва различимой хрипотцой (не то, что у него), чуть ниже его собственного и столь недовольный, словно он сам своим пребыванием здесь угнетал кого-то. «Тебе и впрямь пора, Дазай» — раздается повторно, но уже с более насмешливой интонацией, словно все недовольство испарилось, уступив место пассивно-агрессивной иронии. Осаму напрягается, пристальнее всматриваясь в черные сгустки сумерек перед собой, в попытках все же найти глазами говорящего, но этот голос исходит будто из его собственной головы, но в голове его не возникало ни единой мысли о том, что ему «пора», как оповестил его голос. — Куда? — хмурится он, полностью обводя глазами место, в котором он сидит; поглощенную туманом набережную, шумный город под ногами и небо, затянувшееся тучами. «Пора. Признаться себе.» Знакомый голос. Запах, голос, сапфировые огни, пронизывающие насквозь и опаляющие душу своей невыносимой, леденящей ненавистью. Скользкое чувство вины, преследующее его бесчисленное количество раз. Расплывчатая невидимая оболочка, опаляющая спину превращается в осязаемый силуэт, он не может видеть, однако хорошо чувствует. Силуэт вмиг распыляется, обретая четкие очертания рук, которые опускаются на его плечи, вдавливая в бетонную крышу все ощутимее. «Признаться в том, что это твоя вина, Осаму.» Руки ослабили хватку, но в тот же миг цепко сомкнулись на его шее. Воздуха перестало хватать уже сразу, но руки продолжали сжимать его горло настолько крепко, что отпадала любая возможность как-либо ослабить эту хватку. Осаму понял, что полностью теряет контроль над ситуацией, и ему остается только ждать, скорее быстрой смерти, чем того, что его выпустят. Ослабляло то, что он не мог видеть потенциального противника, который, казалось бы, стоял к нему лицом к лицу и тяжело, опаляюще дышал в спину. «Это твоя вина, Осаму, и только твоя» Нет. Что-то внутри подсказывало, буквально кричало о том, что это не так. Что его обвиняют понапрасну, и — с учетом того, что боль он вообще не переносит — этот удушающий прием был весьма несправедливо применен по отношению к нему. Он не признает свою вину, ведь кто он такой, чтобы быть виноватым настолько, что его душит голос, исходящий из его же головы. Нет. Нет! НЕТ. Он жмурится, пытаясь сбросить с себя эти гребанные руки, удушающие его и оборачивается, смотря как бесформенное тепло расползается за его спиной. Вмиг он ощутил холод, будто его окатили ледяной водой; руки ослабили хватку, выпуская его. Он делает глубокий вдох, такой, будто он оказывается его последним и понимает, что его больше никто не держит. Будто камень спадает с его души, но не тяжелый груз, который преследует его уже давно, который не хочет сваливаться, будто застыв на одном месте. «Ты. Виноват. В моей. Смерти.» — рокочет голос, — «ТЫ. И только ты» Его тело обмякает, вваливаясь в какую вязкую дымку за спиной. Ноги соскальзывают со ставшей неустойчивой поверхности. Перед его лицом встает будто сама смерть, только в лице кого-то давно ушедшего и позабытого, того, кого ему и не хотелось запоминать — только собственную память впустую тратить — того, кто так и не дождался должного внимания, и теперь здесь за тем, чтобы наверстать упущенное. Того, кого забыли, но того, кто обязательно о себе напомнит. Того, кто привык напоминать о себе не пустыми моментами, которые случайно отложились в памяти, а чем-то более ему присущим, скорее, ночным кошмаром. Не похоже на смерть. Ему не дадут умереть так легко. Тихая смерть во сне — ничто иное, нежели дар свыше, но фортуна едва ли была к нему благосклонна. Ночной кошмар, продолжающийся каждую ночь, и вбирающий в себя тайные страхи. Перед его лицом всего лишь воспоминание, мерзкая игра сознания. Воспоминание, имя которому — Накахара Чуя. Та же гадкая ухмылка, которая разрастается на его лице сразу же после того, как ему удалось хорошенько кому-нибудь подсолить, все те же глаза, зияющие ненавистью, приторной и горькой, и все те же огненно-рыжие волосы, сейчас больше напоминающие потусклевшее пламя. Тот же голос, который обычно вызывал только легкую усмешку, сейчас казался искаженным и неприсущим ему. Ему. Просто человеку. Который когда-то был его напарником, отпускал в его сторону глумливые шутки, стоял по другой бок на несущих лишь одну смерть заданиях, но в то же время не упускал момента показать своей ненависти. Он ненавидел его каждой своей клеткой — уж в этом Осаму уверен в точности. Но в то же время доверял. Дазай, конечно, как и любой здравомыслящий человек ни на секунды не поверил бы, что такой человек как Чуя Накахара, который лучше себе руку отрежет, чем доверится кому-то, в особенности Осаму, ему доверял. Но его же доверие сыграло с ним злую шутку. Дазай никогда не был человеком, нуждающимся в доверии. Заслуживающим это доверие. Последнее, что ему удается разглядеть в этой безмерно густой дымке — злорадную ухмылку и будто дружелюбный жест руки в знак прощания. Признай. Это — ТЫ. Он теряется в пространстве — едва различимые границы стираются, и он уже не различает где чужой искаженный голос, а где его собственный. Его обволакивает туманная дымка, заставляя забыться и принять то, что назад уже ничего не вернуть. Ни тот приказ, ни ту битву, ни ту ночь.

༒

В комнате становится невыносимо душно — будто выкачали весь кислород. Он открывает глаза, несколько минут в исступлении слушая биение собственного сердца. Он на автомате встает с кровати, умывается, рассматривает свое тусклое отражение в зеркале, от которого в раковину хочется извергнуть все небольшое содержимое желудка, выкуривает последнюю сигарету из пачки вишневых «Чапман» и продолжает жить. Но ради чего? Возвращения в тот самый кошмар, который неизменно каждую ночь преследует его и не дает забыть о том, что еще пару месяцев назад кто-то умер. Умер. Всего-то. Не смешите его. Ему довелось повидать столько смертей, что если все вспоминать и пересчитывать, память иссякнет. Он сталкивался с шутницей смертью бесчисленное количество раз; когда-то она приветливо раскрывала свои костлявые объятья, но тут же отвергала его, отталкивала и покидала. Но она всегда следовала где-то рядом, по пятами. Она сопровождала его как самая верная спутница на протяжении всей жизни. Так с чего бы ему сожалеть о чьей-то очевидной смерти, которая так или иначе должна была случится? Ответ так и не приходит ему на ум эти несколько месяцев. Все это время — все эти несколько месяцев — он находился не иначе, чем на границе сознания — чем-то между сном и реальными воспоминаниями, которые обязательно сыграют с ним злую шутку, с горькой иронией обязательно напомнят о том, чего уже не изменить. О том, кого уже не вернуть. О том, в смерти которого раньше не было нужды. О том, кто не мог умереть в его сознании. Смерти-сопутнице просто незачем было забирать именно этого человека. Он не был настолько бесполезен. Накахара Чуя. Он нужен был Мафии, как сильный эспер, нужен был для великих, громких побед и сражений, он должен был быть оружием, сосудом еще долгое время. Но вмиг оказался ненужным, бесполезным. Оттого, что его забыл один человек. Позже забыли и все остальные. Тебя помнят только тогда, когда ты оказываешься кому-то нужным. А посмертным ты никогда никому не нужен. Остается лишь одно — принять образ расплывчатого ночного кошмара, который удушает в буквальном смысле и выбрать мученника, который при жизни всегда не упускал шанса поглумится. Теперь же пришло время напомнить, что прошлое не забывается. Его смерть действительно была напрасной. Понимание пришло к нему в ту же ночь, сопровождаемое горькой улыбкой, не вызывающей в то же время ровно ничего: ни сожаления, ни траура, ни горечи. Только чувством бессмысленности. Однако, он и сам понимает — так продолжаться точно не может. Этот еженощный кошмар уже, казалось, превратился в его рутину. Он привык просыпаться в холодном поту от того, что наяву бы никогда не напугало его так сильно, как во сне. Все это уже казалось неизбежностью от которой его могла спасти только собственная смерть во сне, быстрая и такая желанная, но которая была так далека от него и непостижима. Этот кошмар уже сросся с его сознанием, оставляя от себя только туманную дымку страха после пробуждения. Он больше не может видеть эту фигуру во сне, уже привычного участника каждого его кошмара. Не может видеть эти черты лица, эти гребанные черты лица, эту ухмылку, эту ненависть в голубых глазах, которые так и жаждают отмщения пусть и через бессмысленные кошмары, не может чувствовать этот дурацкий запах, взявшийся из ниоткуда. Он ненавидит этого умершего каждой клеткой. Но сам понимает — надо что-то предпринять. И очень скоро, потому как этот ночной кошмар грозиться свести его с ума.

༒

И вновь он открывает глаза, но совершает все осознанно. Будто теперь не кто-то, а он сам управляет своим телом во сне. Он дергается от осознания, что опять в своем неизбежном кошмаре, которому просто нужно дать случится. Он ненавидит это место. Крыша. Та же самая крыша, на которой они вместе коротали длинные вечера после заданий. Оно полностью было пропитано запахом крови, дешевого бухла и табака, который в реальности должен был давно уже выветриться. Даже здесь они успевали грызться как кошка с собакой, каждый вечер поливая друг друга всем подкопившимся дерьмом. Но, как обычно, вместе. Он не должен был возвращаться в это место в своих ночных кошмарах, ведь оно даже не должно было ему запоминаться — обычная крыша, кои рассыпаны по Йокогаме по всему периметру, обычный вечер, коих им вместе довелось провести бок о бок столько, что всех нецензурных оскорблений мира на всех языках и не хватило бы. Самое дурацкое место, в котором ему приходилось бывать. Если бы не этот кошмар он бы и забыл это место, словно никогда в нем и не бывал, ведь особенных воспоминаний с ним как ни крути — ни одного не связать. Все ассоциации нисколько не навевали чувство ностальгии и даже не щипали за душу — боже упаси. И если бы не этот человек, который сам лез в его голову — и в основном в его ночные кошмары. Осаму оглядывается и понимает, что на крыше теперь он точно не один. Однако никто и не дышит ему в спину, а страх не расползается внутри. Но ему все равно некомфортно до той степени, что хочется сбежать отсюда, будто у него есть выбор. Он замечает фигуру прямо перед собой, но уже четкую, с очень знакомыми очертаниями, которые не спутать ни с кем. Голубые глаза так же презрительно направлены в его сторону. Эта фигура уже более чем походит на человеческую. В пальцах, спрятанных за черными перчатками зажата сигарета, тлеющая на ветру. Он не подносит ее ко рту, просто ждет. Дазай неосознанно придвигается ближе. Почему-то именно в данный момент он теряет контроль над собственным телом — вместо того, чтобы просто уйти куда подальше, он продолжает испытующе смотреть в серые, с каждым кошмаром теряющие свой блеск глаза. Весь его страх, сопутствующий при каждом кошмаре мгновенно испарился. Теперь пространство полностью заволокло чувством безысходности. И к нему наконец пришло понимание — это не кошмар. Фигура, еще несколько месяцев назад являющаяся Накахарой Чуей тряхнула головой, смотря на Осаму теперь уже более устало и измученно. Без прошлого блеска в глазах и даже, могло показаться, без преследующего его желания отомстить. Он тоже ждал. Ждал его ответа. Каждую ночь он ждал признания, раскаяния, но Осаму не из тех людей, которые будут каяться. Но накахаровский взгляд оставался все таким же туманным. Он вдруг налился злобой, которая никогда и не исчезала, и метнулся к Осаму, смотря, казалось, прямо в его нутро. — Ты ушел, — он заговорил своим голосом, более знакомым чем тот, искаженный, который все это время преследовал его. — Потому и не успел. Это ты должен был остановить меня, ты это прекрасно понимаешь, Осаму. — на некоторое время он замолчал, и Дазай уже подумал, что на этом все, и сейчас бывшее воспоминание исказится, расстворится, и оставив после себе мелкие крупицы, исчезнет. — Ты должен был уберечь город от таких потерь. Он бросил отрешенный взгляд, полный безразличия на дымящиеся постройки на окраине. — Должен был уберечь Йокогаму от потери ценного ресурса, в лице разрушительного эспера, — продолжил он. — Должен был незамедлительно выполнить приказ. Должен был просто прикоснуться ко мне. Этот голос больше не навевал той тревоги, что раньше. Более того, действовал как успокоительное. Как то самое дешевое бухло, как минутное спокойствие йокогамским вечером, после очередной выкуренной сигареты. Но неприятный осадок, состоящий из горечи осел, и все еще не хотел растворяться. — Должен был остановить мою смерть одним прикосновением, Осаму. — Ты просто воспоминание, — перебил его Дазай, наконец осмелившись ответить своему ночному видению. Силуэт усмехнулся. — Ладно, блять, это был я. Я не успел придти к этому сранному месту, из-за этого ты умер! — прокричал он, уже совершенно не контролируя свои слова. — Ты мертв. Тебя не должно быть в моих воспоминаниях, Чуя. Постепенно он стал расстворяться, исчезая из виду, сливаясь с ночной дымкой. Оставляя после себя знакомый запах и ощущение опустошенности. Только его ухмылка отпечатается в памяти еще на долгое время. Дазай неосознанно протянул руку к тому месту, где еще секунды назад сидел его бывший напарник, стараясь вспомнить те черты, которые еще недавно представали перед его лицом, искаженные и вызывающие необъяснимую тревогу. Дымка развеялась ночным ветром, осыпаясь и разносясь крупицами по ветру, словно песок. То был не сам Накахара, его тело давно гниет в могиле на городском кладбище, словно еще при жизни его судьба была бессмысленна и едва ли несла какую-либо ценность. Это было просто воспоминание. Воспоминаниям присуща непостоянность. Они способны сменяться другими. Ведь если бы человеческий мозг каждую свою минуту помнил бы все, произошедшее с ним, возможно, просто разломился бы на две части. Неужели его бесконечные кошмары закончатся простым признанием? Неужели можно просто стереть из памяти мертвого человека, жизнь которого ровным счетом зависела от другого человека, от него, от Осаму Дазая? Возможно. Ведь эта жизнь и вправду не имела для него особой ценности тогда, когда всегда была где-то рядом. Нечего беспокоиться о том, что еще вынужденно блуждает где-то рядом. А теперь и источник всех его кошмаров иссяк — теперь он полностью свободен. И лишь утратив все до конца, мы обретаем свободу.

༒

Это все. Он окончательно мертв, иссякло самое последнее воспоминание, в олицетворении кошмара.