ЗАБЫТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАМЕНИТЬ

Дай целовать твоё тело

А пока ты займёшься моим хуем

Забыть, что на самом деле

Я всё ещё люблю другую

©Щенки — Грязь

Кожа под ним была полем битвы — грубая, изрезанная шрамами, как карта его неудач. Под ней ощущалась плотность и сила мышц: напряжённых и забитых от частых миссий. Он сминал ее, царапал, оставлял алеющие засосы, и снова царапал. Мое. Сегодня — мое. Уокер громко стонал и приглушал всхлипы белой подушкой, на которой потом точно останутся разводы, а наволочку придется сменить. Сейчас это никого не волновало. Быстрее. Резче. Грубее. — Не реви, — Баки проводит кончиком носа по чужому уху. Прикусывает хрящ и лижет за ним, не прекращая толчки. Уокер пахнет пошло. Он пахнет отчаянием и жаждой, а Баки нуждался в этом. Нуждается, как никогда. Кричи громче. Позволь забыться, заткнуть это чертово чувство двоякости и неправильности всего вокруг. Джон кусает изнутри щеку и дышит глубже. — Пожалуйста, — просит он умоляюще. Ему это нужно. Пожалуйста. Сильнее. Ему нужна грубость, прошу, заставь его кричать от боли. А Баки словно не слышит, не видит его. Он выходит, оставляя внутри только головку. Входит до упора, медленно и с оттяжкой. Так чувственно и аккуратно, будто действительно хотел показать Джону свою любовь. Уокер громко стонет, сжимая зубами подушку и пытаясь совладать с собой, чтобы не начать крыть Барнса матами. Ложь. Баки целует его позвонки, успокаивая. — Сильнее, — цедит сквозь зубы Агент. Он нетерпеливо ёрзает, желая, чтобы Барнс не нежничал, а входил в него беспрерывно, чтобы полностью заполнил собой и дал насладиться моментом до того, как снова его бросит. Уокер хотел получить от этой ночи все, пусть даже на утро он будет совершенно убитым. Баки услышал его. Или сжалился. Толчки сменяются на быстрые, поверхностные. Грубость — то, что являлось истиной. Это открытость, это правда. Это то, в чем они нуждались. Звуки быстрых и мелких толчков заполняли комнату, они дышали поверхностно и громко, а на теле давно краснели полосы от ногтей. Баки дышал ему в шею, входил по-животному, не жалея и не останавливаясь. Он менял угол вхождения, кусал, зализывал, мял тело под собой, заставляя Джона метаться по постели и громко скулить. Уокер кричал и подмахивал ему, по рельефным мышцам скатывался пот, подсвечивая кожу в неярком ночном свете. Кричи, — мысленно просит Барнс. Громче. Чтобы заглушить мои мысли, чтобы забыть обо всем хотя бы на пять минут. Чтобы забыть о нем. Баки легонько прикусывает чужую кожу и слизывает со спины кисловатый пот. Позорный скулеж вырывается быстрее, чем Джон успевает его прервать. Он кончает, сотрясаясь всем телом и крепко жмуря глаза. Барнс скалится, оттягивая того за волосы и оставляя на ягодице алеющий след. Толчки учащаются, а Джон неловко пытается уйти от них, морщась от совершенно неприятных ощущений внутри после полного расслабления. — Сам просил, — Баки хватает его обеими руками за пояс, не позволяя сдвинуться, и добивает себя мелкими быстрыми толчками. Он с влажным хлюпаньем вынимает член из дырки, пальцами заталкивая вытекающую сперму внутрь. Джон прикрыл глаза. Расслабленно и довольно. Что-то холодное прижимается к анусу, проникая без препятствий. Джон дрожит от холода там и инстинктивно сжимается. Барнс усмехается на это действие, пальцем надавливая на пробку. — Не трогать, — говорит он и рывком переворачивает парня на спину. Щелкает кнопка. Раздается писк. Джону совершенно плевать, что происходит, пока его не выгибает дугой, а сам он вскрикивает от неожиданности, когда внутри включается ад. Блять. Вот сука! Из горла вырывается высокий стон, и Джон смотрит на Барнса убийственным взглядом, обещая все муки мира. Он крепко жмурится, шипит матами и сминает одеяло, выплескивая нарастающее раздражение. Анус сжимается, но от этого еще хуже, и Уокер буквально воет, дергаясь от неудовлетворения и боли. Баки смотрит на это недолго. Проводит обеими руками по разгоряченной коже, обводит торс, каждую мышцу, и мягко целует агента, держа его лицо одной рукой. И уже за этот поцелуй Джон готов сделал что угодно. Баки отстраняется, игриво прикусив чужую губу. И смотрит ниже, на грудь и живот, усыпанный следами пулевых. Он оставляет по телу Уокера мокрые следы, всасывает соски, целует, и тот под его руками дрожит, запрокидывая голову. Баки выкручивает правый сосок, сжимает бусинку, а руками обводит каждый шрам. У Стива так не было — кольнет неприятно в памяти, и будто током прошибло. У Стива так не было. На Стиве не было шрамов. Стив был идеальным. Барнс замирает. Почему не он? Баки резко выдыхает и оставляет на теле длинную царапину, ногтями впиваясь так, что появляются маленькие бусины крови. — Блять, ты что творишь?! — шипит и дергается Уокер и резко приподнимается на локтях, всматриваясь в лицо напротив. Он смотрит не моргая. И видит остеклевший взгляд. Пустоту внутри, где должен быть он. Не Джон. Баки смотрит в лицо напротив и не видит. И Джон сразу все понимает. И поджимает губы. В груди поднимается обида, жгучая, сильнее, чем боль. Я здесь! Я с тобой, посмотри на меня! — кричит сознание, но Уокер молчит. Джон кусает губы до крови, глотая крик. Сдерживая порыв наорать и уйти. Смотрит в потолок и глубоко дышит. Баки прикрывает глаза, справляясь с приступом тихой ярости, и стискивает челюсть. Блять. Выдохнув, он осторожно поднимается выше, соприкасаясь с чужими губами. Он не будет извиняться. Чувство раздражения нарастает в груди не уходит, и Баки затыкает его. Вместо этого тянется к Уокеру. Такой послушный и открытый. Джон смотрит на него не отрываясь, пытаясь поймать взгляд. Иногда я ненавижу тебя. Но чаще — себя. За то, что подставляю шею под твой нож снова и снова, лишь бы ты хотя бы на секунду увидел во мне меня… Пусть будет больно. Пусть я почувствую, что ты здесь, а не там, с ним… Но Баки уже закрыл глаза. Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Нет. Баки насаживает его на себя, и Уокер расслабляет глотку, стараясь не давится. Получается лучше, чем в прошлый раз. Барнс контролирует процесс, удерживая парня руками, входя глубоко и задерживаясь там, пока легкие Джона не начнет покалывать от недостатка воздуха. Уокер двигает языком и втягивает щеки, создавая вакуум, влажно причмокивает, и по подбородку его течет слюна. Она попадает на точеный пресс, скатываясь ниже. Старается. Как всегда, старается. В этом проблема. Стиву не нужно было стараться. Стив просто был. Барнс прикрывает глаза, чтобы не видеть. Это не он. Не он. — Скажи… Скажи, пожалуйста, — просил Уокер, утыкаясь ему в бедро. Барнс втолкнул член обратно в глотку, глубже, жестче, пытаясь заглушить голос в голове. Голос, который шептал только одно имя. Баки молчит, а Джон прикрывает глаза. *** Дверь открылась без стука. Джон не обернулся. Он знал. Шаги за спиной. Запах дорогого виски, металла и его — того самого, от которого до сих пор сводило живот. — Ты проиграл, — тихо сказал Джон, глядя в окно. Где-то там, за стеклом, мерцали огни — чужие, ненужные. Баки молчал. — Опять. — Да. Голос его был хриплым, будто он кричал перед этим. Или плакал. Джон наконец повернулся. Баки стоял, сгорбившись, как будто невидимый груз давил ему на плечи. В руке — бутылка. Половина уже пуста. — Он не вернётся, — прошептал Баки. Джон рассмеялся. Горько. — Я знаю. — Я знаю, — повторил Баки, и в его голосе прорвалось что-то дикое, живое. — Но ты… — Я что? — Джон встал, шагнул вперёд. — Достаточно похож? Баки вздрогнул, будто его ударили. — Нет. — Тогда зачем? Баки поднял на него глаза. — Потому что больше некому. Тишина. Джон почувствовал, как что-то ломается внутри. Окончательно. — Ах вот как, — он кивнул, медленно, будто проверяя, держится ли ещё его голова на плечах. — Значит, я — ничей. Баки не ответил. Но шагнул вперёд. И прижал его к стене так, будто ненавидел. Джон не сопротивлялся. — Давай, — прошептал он. — Сломай. Баки впился зубами в его шею, сжигал кожу пальцами, входил без подготовки — и Джон принимал, потому что это было хоть что-то. Хоть капля тепла. Хоть иллюзия того, что он кому-то нужен. А потом — утро. Пустая постель. И на тумбочке… Кусок бумаги. «Не ищи меня. Я всё равно буду смотреть сквозь тебя.» Джон скомкал записку. И засмеялся. Потому что смеяться было легче, чем кричать.