Всё будет хорошо, доверься мне.
Тишина.
Такая чуждая, будто она прибыла из иного измерения, где чувства не имеют значения, а время — лишь иллюзия. Воздух казался неподвижным, словно сама комната замерла, прислушиваясь к его дыханию. Всё было каким-то неестественным, ненастоящим — отстранённым, будто он оказался не на своём месте, как лишний фрагмент в чужой мозаике.
Нео — или Илья, сам он уже не знал, кто он на самом деле — лежал на кровати, уставившись в одну точку на потолке, будто там был вход в иное, более понятное измерение. Он не говорил. И не потому, что не хотел — просто не мог. Как будто язык, связанный узлом из невысказанных слов, утратил навык речи. Как будто голос больше не принадлежал ему.
Где-то рядом по квартире носился Джек. Лаял, шумел, топал когтями по паркету — этот хаос разрывал безмолвие на куски, врываясь в его мир как незваный гость. Эхо его лая заполняло комнату, стирая хрупкий кокон тишины, в котором Илья так безнадёжно укрывался.
Голова гудела. Мысли, как неумолимые пчёлы, снова вырвались из улья, роились и жалили. Больные, тягучие, цепкие. Он больше ничего не слышал, кроме их навязчивого гула:
«Почему я? Почему меня постоянно не слушают? Я что-то сделал не так? В чём моя вина? Почему никто не доверяет?..»
«Больше нет.»
Доверия. Надежды. Смысла.
— Илюха! — внезапно пронзительно выкрикнул Джек. — Ты что, заснул, что ли?!
Голос, резкий, живой, громкий, — вломился в его мысли, как камень в стекло. Илья вздрогнул, будто вынырнул из-под воды, и наконец отвёл взгляд от потолка, сфокусировавшись на Джеке.
— А… что? Прости, я задумался… Ты что-то говорил? — голос его был хриплым, чужим, словно звучал не из его горла. Он приподнялся, неловко почесал затылок.
Перед ним сидел Джек — всё тот же, говорящий пёс. Абсурд, который почему-то давно стал нормой.
— Ну ты даёшь, Илюха, — фыркнул Джек, качая головой. — Я уже минут десять до тебя докричаться пытаюсь.
Как будто в пустоту.
Илья попытался улыбнуться. Искренне. Но получилось только натянуто и устало. Смешок вырвался сдавленно, как будто он рассмеялся не от шутки, а от самого факта своего существования. Снова мысли обрушились, как лавина:
«За что? Почему именно я? В чём моя особенность? Или в чём моё проклятие? Почему я никогда не спрашивал себя — почему Джек вообще говорит? Почему я принял это как должное? Кто он?.. Кто я?»
Мысли не давали дышать. Голова закипала. Грудь сжималась, как под давлением глубин. Слёзы подступали — он чувствовал их внутри, где-то за запертой дверью — но глаз оставались сухими. Безучастными. Как будто организм решил: «Нет. Мы не будем больше плакать».
Сухо. Неприятно.
Удушающе.
Вязко. Липко.
Точно болотная жижа, в которую погружаешься медленно, но без шанса выбраться.
Джек, наконец, ушёл на кухню. Послышался звон миски — он что-то ел, и, кажется, громко. Илья остался один. Совсем один. Своей головной болью, своими трескающимися мыслями, со своей иссохшей душой.
И вдруг — голос.
Не Джек.
Не он сам.
Не человеческий.
Что-то другое, ровное, ласковое, бархатное. Оно звучало изнутри, словно древнее эхо, напев знакомой, но давно забытой колыбельной:
«Всё будет хорошо. Доверься мне. Со мной тебе станет легче.»
И Илья поверил.
