Забвение с именем

      Омега давно уже не помнил своего имени — лишь ветер изредка шептал его в трещинах гробовых плит, где камень звучал, как молитва, потерянная в аду. Он шёл сквозь вековой снег, чьи хлопья оседали, как пепел с обгоревших крыльев, и каждый шаг отзывался в пустоте звоном — как бесконечный плач изгнанных ангелов.       Мир вокруг не был миром — это было безвременье, где смерть стала почвой, а забвение — небом. Под ногами простирался лёд, тронутый кровью давно уснувших звёзд, а над головой — вороны, чернеющие в белом мраке, как мысли о том, что он некогда любил.       Любил… кого он любил?       Имя не всплывало в памяти. Только ощущение — как будто в каждом сне его кто-то звал, тихим голосом, шепотом, что прорастал сквозь плоть, как мёртвая трава сквозь надгробную плиту. И он шёл. Сотни лет. А может, и вечность. Цепи холода обвивали грудь, стягивая сердце всё туже, и с каждым шагом ненависть к миру звенела в воздухе, как звено за звеном.       Он не был живым. Но и мёртвым — тоже нет. Существовал между. И в одном глазу его тлел свет, как в золе притаившийся огонь.       Далеко впереди, за чертополохом и вороним криком, у врат, что вели в царство Мороза, среди беззвучного урагана, возник силуэт — словно сама смерть вдруг облеклась в плоть, хрупкую, как лёд на рассвете.       Юнги.       Омега не знал, почему именно это имя отозвалось эхом в его сознании. Оно просто возникло — точно вздох зимнего леса, родившийся из ветра и тишины. Простой звук, не сказанный вслух, но от которого внутри что-то дрогнуло. Сжалось.       Существо перед ним явно было не человеком. Скорее оно являлось, тем, кто не умер, но и не жил — хранителем врат, сотканных из льда, черноты и света. Его глаза сияли, как слёзы утренней звезды, которую не видели уже тысячу лет. Слишком чисто. Слишком поздно.       Омега так и не осмелился произнести имя — оно просто случилось в его сердце. Тихо, как тень, встающая за спиной. Юнги был частью этой земли, но не принадлежал ей. Его волосы были белее снега, а взгляд — словно последний осколок солнца, забытый в трещине подземного храма. Он смотрел. И в этом взгляде была тоска по тому, чего никогда не было, но что всё равно было потеряно.       Чимин — так звал себя омега когда-то, до холода, до вечности — остановился. Воздух между ними дрожал, будто его можно было коснуться ладонью, как лица, которое хочется вспомнить.       — Ты пришёл за мной, — произнёс Юнги. Голос его был хрупким, как лёд на грани таяния. Будто каждое слово могло разрушить вековую тишину.       — Я пришёл за собой, — ответил Чимин. — Но нашёл тебя.       Молчание, что последовало за этими словами, не было пустым. Оно пело. Пело об утерянных временах, о скрипе сломанных веток прошлого, о воспоминаниях, застывших во льду, что теперь медленно оттаивали.       Между ними повисло нечто иное, чем время — будто сама ткань реальности натянулась до предела, едва не порвавшись от тишины. Не было слов, но каждый взгляд, каждое движение — словно прикосновение к старым ранам, которые вдруг начали заживать. Мир не ждал их, но замер в ожидании, будто понимал: сейчас происходит нечто, что не вписывается в хрупкие границы живого и мёртвого. И в этом напряжении — как перед первым снегом, как в последнем вдохе перед падением — они потянулись друг к другу.       Они прикоснулись друг к другу. Не сразу, не резко — как тень подступает к ногам, как капли крови просачиваются сквозь снег, оставляя следы, которые невозможно стереть. Пространство между ними сжалось до дыхания. Губы их встретились, и мир на миг исчез — растворился, будто вся вечность была лишь прелюдией к этому мгновению. Осталась только эта точка пересечения — ночь, в которой согрелись двое, давно остывших.       В их прикосновениях были шрамы, в дыхании — чужая, но странно родная боль. Их тела искали друг друга наощупь, как два корня под землёй, что, пробившись сквозь камень, наконец нашли путь к слиянию. Это было не страсть — нужда. Голод по теплу, которое даёт смысл, когда сам смысл давно умер и рассыпался пеплом в снегу.       Юнги повёл его дальше — прочь от мгновения, но не от чувства. Туда, где начиналась река. Воды её были чёрны, как вороний глаз, и текли не вперёд, а вниз, туда, где гниёт вечность. Это была не просто река — это была граница. Граница между тем, что можно забыть, и тем, что забывает тебя.       — Если переплывёшь её, — сказал Юнги, не отводя взгляда от бездны, — ты забудешь. Всё. И боль. И меня.       Чимин молчал, будто вслушивался в шум подземного течения. Там, в глубине, звучали голоса. Память, умирающая в воде.       — А если останусь? — спросил он, не шепотом, но тише, чем ветер.       — Останешься со мной. Здесь. В вечности.       Слово вечность легло между ними, как последний снег — не угрожающе, но неумолимо. Ветер завыл — как голос всех, кого они когда-либо теряли. Он выл и заворачивался в кольца, вырисовывая знаки в воздухе, которые некому было прочесть. Чимин закрыл глаза. В груди шевельнулось нечто. Не сердце — давно затихшее. А крылья. Не его. Данные кем-то. Кем-то древним. Тем, кто однажды стоял на таком же берегу.       Он раскрыл их. Широкие, чёрные, сотканные из пепла, греха и света. Крылья, что несли не ввысь, а внутрь, к себе настоящему. И в этот миг — он понял: он не мёртв. Он был заперт, как песня в гробнице. Но теперь — свободен.       Когда тёмные ветра унеслись прочь, никто не сказал, куда он пропал.       Но у врат, где вечные вороны рисуют круги в небесах, стояли двое.       Как могила и душа.       Как песня и прах.       Как судьба и рок.