Жизнь после эшафота.

Комната тонула в густой, удушающей темноте. Единственный свет – тусклое мерцание умирающих углей в камине, отбрасывающее дрожащие тени на стены, которые, казалось, сжимались вокруг. Санса Старк сидела на краю огромной, холодной кровати. Она не плакала. Слезы высохли ещё несколько часов назад, оставив после себя пустыню – выжженную, безжизненную, где ветер выл лишь одним именем: Отец. Его лицо на эшафоте. Кровь на септоновом камне. Крики толпы, превратившиеся в оглушительный гул в ее ушах. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовала. Чувствовать было невыносимо. Она была пустой, разбитой вдребезги. Мир перестал существовать. Осталась только эта комната, эта тьма, этот всепоглощающий ужас. Её закрыли в комнате, словно какой-то скот. Она никогда не кричала так, как пару часов назад на площади, при виде отрубленной головы Эддарда Старка. Она услышала этот противный звук убранной стражником дощечки, позволяющей открывать дверь в спальню Голубки Старк. Санса не пошевелилась. Кто бы это ни желал зайти к ней – её собственный палач, Пес с мрачным молчанием или служанка – ей было все равно. Пусть приходят. Пусть делают, что хотят. В дверном проеме, озаренная слабым светом коридора, возникла высокая, царственная фигура. Пламя факела позади осветило из мрака золотые волосы, тяжелое бархатное платье цвета вина и холодные, неумолимые зеленые глаза. Серсея Ланнистер. Королева вошла бесшусно, как призрак. Дверь закрылась за ней, погрузив комнату снова в полумрак. Запах дорогих духов – амбры, лилий и чего-то острого, металлического – немедленно заполнил пространство, смешавшись с запахом пепла и слез. Санса не встала. Не поклонилась. Она просто смотрела в пустоту перед собой, сквозь Серсею. Ее голубые глаза, обычно такие яркие, были тусклыми и бездонными, как озеро подо льдом. "Какая трогательная картина скорби, – голос Серсеи, гладкий, как шелк, и острый, как бритва, разрезал тишину. Она медленно прошлась по комнате, ее платье шуршало по камню. – Дочь предателя оплакивает свою потерю." Санса не ответила. Слова были просто звуками, лишенными смысла. Серсея остановилась перед ней. "Ты думала, он спасется? Думала, твои жалкие слезы, твои мольбы к моему сыну что-то изменят?" Она наклонилась, ее лицо оказалось в сантиметрах от лица Сансы. Санса почувствовала тепло ее дыхания, смешанное с вином. "Глупая, глупая девочка. Твой отец был мертвец с той минуты, как осмелился поднять руку на королевскую семью. Когда осмелился угрожать мне. Когда узнал..." Последнее слово было выдохнуто с особой яростью, с ненавистью, которая согрела ледяной воздух вокруг них. Санса не знала, о чем она говорила. А покойный Эддард Старк знал с полна о секретах Ланнистеров. "Он был честным человеком, – прошептала Санса, голос хриплый, сломанный, как будто она не говорила годами. – Он верил в честь." Серсея тихт рассмеялась – короткий, резкий, лишенный всякой радости звук. "Честь! – Она выпрямилась, смотря на Сансу сверху вниз. – Честь – это роскошь для мертвых, Санса Старк. Честь – это то, чем прикрываются слабаки, когда им не хватает ума или силы взять то, что хочется. Твой честный отец мертв. А я – жива. Я – Королева. Запомни это и не совершай ошибок отца." Она снова сделала шаг ближе. Ее тень поглотила Сансу. "Теперь ты здесь одна. Совсем одна. Твой милый брат-калека где-то прячется, как крыса. Твоя дикарка-сестра – бог знает где. А ты… ты здесь. И вся твоя судьба зависит от моего сына-твоего короля и будущего мужа." Она протянула руку и резко, почти грубо, схватила Сансу за подбородок, заставляя ее поднять голову. "Смотри на меня, когда я с тобой говорю, девочка!" Голубые глаза Сансы, наконец, сфокусировались на зеленых. В них не было страха. Там была только бездонная пустота, глубокая, как колодец. И в этой пустоте Серсея увидела что-то… знакомое. Невыносимое горе. Ощущение полной потери. Мир, рухнувший в одно мгновение. Но не жалость – никогда жалости! – а что-то другое, холодное и аналитическое, заставило ее задержать взгляд. "Ты думаешь, твое горе уникально? – прошипела она, но в ее голосе появилась странная нота, почти… отстраненная. – Думаешь, ты первая, кто потерял все? Мир ломает всех, моя Голубка. Сильные ломают слабых. Твой отец был слаб. Он проиграл. А ты… ты не будешь такой." Ее пальцы все еще сжимали подбородок Сансы. Кожа под ними была холодной, как мрамор. Санса не пыталась вырваться. Она просто смотрела, и ее взгляд, этот взгляд абсолютной, безмолвной потери, вдруг пронзил Серсею глубже, чем она ожидала. Она вспомнила… нет, не вспомнила... почувствовала что-то древнее, темное, свое собственное, давно похороненное под слоями злости, власти и вина. Миг абсолютной уязвимости, который она ненавидела больше всего на свете. И вдруг… движение ее руки изменилось. Грубый захват смягчился. Острые ногти невольно разжались. Вместо того чтобы оттолкнуть, ее пальцы… коснулись. Нежно, почти неуверенно, провели по мокрой от слез щеке Сансы, смахивая соленую влагу. Жест был странным, неловким, как будто рука действовала сама по себе, вопреки воле хозяйки. Санса замерла. Даже ее дыхание, едва слышное, остановилось. В ее пустых глазах мелькнуло чистое, живое удивление. Серсея тоже замерла. Что она делала? Зачем? Эта девочка – Старк! Дочь того, кто хотел уничтожить ее, ее детей, все, что она построила! В ней течет кровь волка, врага! Жалость? Слабость? Или… или это была не жалость? Может, это был жест победительницы? Унижение другого рода? Или… бессознательный жест к той самой юной, наивной девушке, которой была она сама до того, как мир ожесточил ее? Мысль была ей просто омерзительна. Ее рука дернулась, как от ожога. Она резко отдернула ее, словно прикоснулась к чему-то ядовитому. Ее лицо, секунду назад странно размягченное, снова застыло в привычной маске холодного презрения, но в глазах, мелькнувших в свете углей, читалась ярость – не на Сансу, а на саму себя. За эту мгновенную слабость. "Не смей смотреть на меня так, – прошипела она, голос снова стал ледяным и опасным. – Ты здесь по моей милости. Помни об этом. Каждая твоя слеза – напоминание о твоей слабости и о силе твоего отца, которой не хватило. Спи. Если сможешь. Завтра жизнь продолжится, не смей больше реветь. И тебе придется жить дальше, ради себя и своих будущих детей." Она резко развернулась, ее платье взметнулось. Она не оглядывалась, направляясь к двери. Ее шаги были быстрыми, резкими, выдавшими внутреннее смятение. Дверь открылась и захлопнулась. Серсея исчезла так же внезапно, как и появилась, оставив после себя лишь запах своих духов и гнетущее ощущение неразрешенности. Санса осталась сидеть на краю кровати. Щека, где прикоснулись пальцы Серсеи, горела. Каким был мотив этого жеста? В пустоте внутри что-то дрогнуло. Не облегчение. Что-то более примитивное: чистое изумление перед непознаваемой, пугающей сложностью. И глубоко, глубоко внизу, под слоями шока и горя, шевельнулся крошечны уголек надежды: даже в самой жестокости есть пропасти, которые не измерить. Даже львица может на мгновение споткнуться о собственную тень. Она медленно подняла руку и коснулась своей щеки. Там, где была слеза, теперь осталось лишь призрачное ощущение чужих пальцев – жест, который ничего не значил и изменил все. Мир не просто был ужасен. Он был бесконечно, непостижимо сложен. И выжить в нем значило научиться читать не только слова, но и эти немые, противоречивые жесты таких Сесея. Она легла на холодные простыни, отвернувшись к стене. Слезы не пришли. Только тишина и стук дождя в стекло. Но в этой тишине уже не было полной пустоты. Там был вопрос. Вопрос, который она обязательно когда нибудь задаст Ее Величеству.