Частная тюрьма

Он шёл по пустынной улице, где редкие огни фонарей разбивали темноту в длинные полосы на мокром асфальте. Шаги, размеренные и глухие, что растворялись в ночном воздухе, и ничто не приковывало к нему взгляд прохожих — никто не замечал, что идёт он домой. Дом, в котором его ждали, но куда он шёл не с теплом в сердце, а с грузом чуждости и неприязни. Войдя в общежитие, Сынкван снял обувь без особого усилия, привычно, словно делал это каждый день. В коридорах царила необычная тишина — ни шагов, ни разговоров. Он заметил знакомые силуэты на периферии зрение — фантомные лица из прошлого, лица, когда-то наполненные светом и надеждой, всплывали перед глазами, из другого времени, когда тепло не казалось призрачным, а безразличие не пробирало до костей. Но сейчас эти лица казались тенями, чужими и отстранёнными, словно они вовсе не принадлежали его мемберам. Не останавливаясь, он прошёл мимо кухни — пустой, тихой, где обычно слышался звон посуды и ароматы еды, но сейчас там было будто пустынно. Не было ни запаха, ни звука — просто молчание, холодное и глухое. Ему не нужно было ничего чувствовать или замечать — он просто прошёл мимо, без единого взгляда в ту сторону. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, тишина становилась ещё глубже. Его сердце не дрогнуло, но в груди что-то сжалось — он осознал, что они все там, что комната, которую он всегда считал своим личным пространством, теперь захвачена. Это чувство не требовало доказательств, оно пришло само — без слов и объяснений. Здесь всё изменилось. Он приблизился к двери и без колебаний открыл её. Перед ним сидели все — двенадцать человек, плотно собравшиеся в комнате, заполнившие каждый уголок. Сынкван стоял в дверном проёме, не подавая признаков эмоций, лишь равнодушно отметив факт — он был прав. Его пространство захвачено, и теперь это — их место. Мемберы почувствовали эту дистанцию, этот ледяной барьер, который отделял их от Сынквана. Его глаза были пусты, холодны, словно стекло, в которое они пытались заглянуть, но находили лишь отражение собственной тревоги и боли. Для них это было почти ощутимой физической болью — видеть, как любимый человек становится чужим и далёким, как его равнодушие режет сильнее ножа. Сынкван без лишних движений подошёл к шкафу. Его руки были холодны и нерешительны, словно касаясь чужих предметов, хотя всё это было когда-то его — одежда, мелочи, те самые вещи, которые ещё вчера казались частью его жизни. Он медленно вытаскивал футболки, свитера, аккуратно сворачивал их, не спеша, без привычной суеты и тепла. Каждая складка, каждый складок ткани казались тяжёлыми, словно он собирал не просто вещи, а последние обрывки давно потерянной связи. Он не смотрел на мемберов, не испытывал ни вины, ни сожаления. Его движения были механическими, будто он не настоящий человек, а чья-то тень, проходящая через руины былого. Его взгляд был пуст, сосредоточен лишь на том, чтобы собрать всё и уйти без лишних эмоций. Он взял аккуратно сложенную пару любимых кроссовок, посмотрел на них мельком, но не задержался — просто положил в сумку. Никаких воспоминаний, никакой привязанности. Весь этот процесс казался выверенной отчуждённостью — словно он складывал не вещи в глубь сумки, а часть свой души. Рука касалась полок, стягивала с плеч куртки, сшитые на заказ рубашки — всё шло в сумку, без усилий, но с холодным отчуждением, словно он делал это не для себя, а ради какого-то пустого ритуала ухода. Ни одного слова, ни одного взгляда в их сторону. Вся комната казалась чужой, и вместе с этим — пустой. Вещи исчезали из пространства, оставляя за собой лишь гулкую тишину, от которой становилось только холоднее. Джошуа тихо заговорил первым, не выдержав давящей тишины, осознав, что Сынкван ничего не скажет сам, голос его дрожал от мольбы: — Поговори с нами, пожалуйста… Докём подал голос сразу после Джошуа: — Неужели это обязательно? Почему ты не хочешь поговорить? Мингю, чьё лицо дрожало от напряжения, не мог сдержать волнения: — Нам нужно понять тебя… Не молчи. Хоши, голос которого был хрупок, словно трещина в стекле, пытаясь сдержать слёзы пробормотал: — Мы не можем отпустить тебя. Пожалуйста, останься. Вернон молчал, но глаза выдавали беспокойство, бегая от лица к лицу, словно ища поддержки. Уджи нервно ерзал на месте, боясь нарушить хрупкий баланс между словами и молчанием. Сынкван же молчал. Он не отвечал. Не поворачивался к ним лицом. Его тело было словно лед — неподвижный и отстранённый. Он не слышал их голосов, не чувствовал их волнения. Только когда Хоши, в отчаянной попытке приблизиться, осторожно коснулся его плеча и попытался повернуть лицо к группе, Сынкван резко отстранился: — Не трогай меня, — холодно произнёс он. Его слова были не истерикой, не криком отчаяния, а простой констатацией факта. — Вы игнорировали меня. Когда я хотел просто провести время вместе, говорили, что у вас планы. Вы избегали меня. Я молчал, пытался всё пережить внутри. Думал, это из-за работы, что вы устали. Но теперь... — голос стал тише, но жёстче — теперь я не хочу быть частью этого. Мемберы опустили головы, в комнате повисла гнетущая тишина. Они знали, что за этой равнодушной стеной скрывается горькая правда, которую никто не хотел признавать — что замалчивание обид и расстояние между ними выросли слишком сильно. Сынчоль, Вернон, Мингю и Хоши были в центре этой борьбы — их одержимость Сынкваном сделала их наиболее уязвимыми и сильными в своих попытках удержать его. Остальные тоже поддерживали идею отговорить Сынквана — никто не хотел сдаваться, но все ощущали вес этой безнадёжности. Их голоса, полные отчаяния и любви, встречались с непроницаемой холодностью Сынквана, который будто давно перестал видеть их настоящими близкими людьми, которых он когда-то знал. В комнате повисла тишина, тяжелая и глубокая — словно перед бурей, которую уже не остановить. Комната будто остановилась во времени — никто не двигался, никто не произносил больше ни звука. Только один Сынкван продолжал своё монотонное движение: застёгивал молнию сумки, приглаживал ткань на загруженных вещах, дотягивался до дальнего угла, чтобы достать последнюю мелочь — ключ, давно забытый браслет, блокнот с не расписанными страницами. Всё казалось ненужным, чужим. Сначала заговорил Джонхан. Его голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение — как будто каждое слово даётся ему усилием. — Мы… не хотели, чтобы всё стало вот так. Мы просто… боялись. Я боялся. Он не смотрел на Сынквана — глаза его были опущены, руки сцеплены в замок на коленях, будто он сам держал себя, чтобы не разлететься. Вону уселся ближе к стене, прижавшись к ней спиной. Он выглядел как человек, потерявший центр тяжести — никуда не смотрел, только рассеянно водил пальцами по полу, не решаясь произнести ни слова. Его тишина была громче любых фраз. Дино шагнул вперёд, всего на один шаг. Молодой, особенно эмоциональный, сейчас он был подавлен. Его взгляд бегал по полу, будто он искал слова где-то в трещинах паркета. — Мы… мы отстранились первыми, — выговорил он наконец. — Я это знаю. Я просто… не знал, как быть рядом, когда сам не понимал, что чувствую. Я прятался, я думал… — он запнулся, — я думал, если молчать, это всё как-нибудь само пройдёт. Сынкван продолжал стоять у своей сумки, не шевелясь. Только его пальцы — те, что были сжаты на лямке — слегка побелели от напряжения. — Не прошло, — тихо, почти выдохом, ответил он. Слова пронзили тишину, как тонкая игла — не громко, но в самое сердце. Вэнь и Джошуа невольно вздрогнули. А потом — наступила новая тишина. Ещё тяжелее. Он сделал шаг в сторону двери. Не уходил. Просто отступил. Им всем почему-то показалось, что это шаг не в пространстве, а куда-то дальше — в мир, где их больше не существует рядом с ним. — Я… — начал он, но голос на миг дрогнул. Он замолчал, сжал губы. Мемберы увидели это — ту тонкую грань, где он ещё не сорвался, но уже трещал внутри. И потом — произошло то, чего они боялись больше всего. Его сдержанность рухнула. — Я... пытался, — голос стал резким, натянутым. — Я пытался не обращать внимания. Говорил себе: «они устали», «у них заботы», «ты просто мнительный». Я ждал, когда кто-то подойдёт, когда кто-то заметит, что я тону. А вы?.. — он фыркнул, и в этом фырканье было столько горечи, что Вону отвернулся. — Вы отворачивались. Избегали. Отстранялись. Смеялись друг с другом, а я сидел рядом — как мебель. Как тень. И знаете, что самое ужасное? — он поднял глаза. Впервые. Они были пустыми и наполненными одновременно, как зеркала с внутренней трещиной. — Я начал... ненавидеть вас за это. Все будто окаменели. — Я молчал. Долго. Я сам себя сжирал. И чем дольше я молчал, тем сильнее вас ненавидел. Не за что-то конкретное. А просто за то, что вы рядом — и при этом так чертовски далеки. Сынчоль чуть заметно покачнулся вперёд. Лицо его стало бледным, взгляд стеклянным. Он слышал эти слова, но разум отказывался их принять. Мингю закрыл лицо ладонями, уткнувшись в колени. Даже его сильная спина дрожала. Хоши выглядел так, словно у него отняли воздух. Его губы дрожали, руки были прижаты к груди — он даже не пытался скрывать боль. Вернон, наконец, поднял глаза. Они были красными. Он не плакал — просто дыхание сбилось, а во взгляде сквозило что-то уязвимое, беззащитное, будто всё, что он знал, рассыпалось. Джун опустил голову, и только уголки его губ сжались — будто он удерживал крик. Докём сидел с широко распахнутыми глазами, но взгляд был не здесь. Он словно пытался вернуться в те моменты, когда мог что-то изменить. Сынкван стоял среди них, один, как стена. Как глыба льда, вокруг которой кружится буря, но она всё ещё — глыба. — Вы уже ушли от меня, — сказал он просто. Не с упрёком. Не с драмой. С констатацией. И в этот момент всё замерло. Время, звук, свет. Сынчоль шагнул к нему. Один шаг — и остановился. Он не знал, что сказать. Он не знал, можно ли сказать хоть что-то, чтобы разломать эту стену между ними. Потому что теперь даже он чувствовал: Сынкван действительно уже не с ними. — Пожалуйста… — выдохнул он, почти беззвучно. Просто как человек, который боится потерять то, что уже уходит. Сынкван не посмотрел на него. Его взгляд скользнул по стене, по краю окна, по дальнему углу комнаты. Он будто уже готовился уйти, как будто мысленно уже не был здесь. — Нам не хватило смелости, — вдруг сказал Джошуа. Его голос был хриплым, как будто он проговорил всю ночь без остановки. — Мы видели, что ты отдаляешься. Но не хотели признать. Потому что, если бы признали, нам пришлось бы смотреть на себя. А мы… мы трусы. Он говорил искренне. И это не облегчало боль. Наоборот. Она становилась глубже — от того, что правда прозвучала, но слишком поздно. — Ты не мебель… — хрипло, почти в отчаянии, добавил Мингю, поднимая голову. Лицо его было мокрым. — Не тень. Никогда не был. Это мы… мы были слепыми. Сынкван качнул головой — не в знак несогласия, а просто, как будто устал слышать оправдания. — Слепыми? — повторил он слабо. — Тогда почему каждый раз, когда я входил в комнату, она будто холодела? Почему разговоры замирали, а потом продолжались, как будто меня нет? Почему вы могли говорить друг с другом, смеяться, обниматься, а рядом со мной — молчание, напряжение? Что я должен был думать? Что я часть этого? Он рассмеялся, коротко, глухо. — Я ведь даже перестал шутить. Перестал говорить лишнее. Потому что всё, что я ни говорил — словно в пустоту. Я пытался стать невидимым, чтобы не раздражать. Пытался исчезнуть тихо. Хоши всхлипнул. Его плечи вздрагивали, он закрывал рот рукой, чтобы не издать ни звука. Он помнил — каждый момент, каждый взгляд, когда ему было неловко подойти, когда он «не знал, как», когда он откладывал разговор на «потом». А теперь — «потом» исчезло. — Я ждал, — снова заговорил Сынкван. — Я правда ждал, что кто-то из вас скажет: «Эй, ты в порядке?» Просто так. Без повода. Просто чтобы я понял, что я ещё кому-то нужен. Но тишина затянулась. А потом я затих внутри. И теперь — уже поздно. Он смотрел в окно. Там светало. Едва заметно — первые проблески утра. И в этой тусклой серости Сынкван выглядел так, будто он уже другой. Не тот, кого они знали. А тот, кто ушёл сквозь тишину, обиду и пустоту. — Пожалуйста, не уходи, — хрипло прошептал Вернон. Это было не умоляюще. Это было отчаянно. По-настоящему. Он не просил — он плакал этим. Сынкван закрыл глаза. Надолго. Веки дрогнули. Он не был равнодушен — они видели это. Он всё ещё чувствовал. Но это было как у раненого человека, который больше не может вернуться на поле боя. — Я… не знаю, как быть с вами, — сказал он наконец. — Не знаю, как быть с собой рядом с вами. Слишком много гнили внутри. И слишком поздно вытаскивать её наружу. — А если мы будем рядом? — тихо спросил Джун. Его голос дрожал. — Если мы… если мы всё начнём с начала? Сынкван посмотрел на него. Долго. Очень долго. В этом взгляде была целая вечность — пережитая и оставленная за спиной. — Вы уже ушли от меня, — повторил он. — Я просто… ушел следом. Но тише. Он обернулся к двери. И тут Докём не выдержал. Он вскочил. Плечи дрожали, глаза налились слезами, голос сорвался: — Сынкван, пожалуйста! Мы не знали, как! Мы не знали, что тебе так больно! Я думал, ты просто устал. Просто уединяешься. Я не видел. Прости… прости! Он рухнул на колени. — Я бы всё отдал, чтобы вернуть время назад. Сынкван посмотрел на него. Медленно. В этом взгляде не было злости, только горечь и усталость. — А я бы всё отдал, чтобы вы увидели меня раньше. Он взял сумку, направился к двери. На секунду показалось, что он сделает шаг. Сынкван вышел из комнаты, молча, без оглядки. Его шаги эхом отдавались по коридору — каждый звук резал тишину, словно предвестник конца. В этот момент мемберы, словно проснувшись от оцепенения, ринулись следом. В их мозгу что-то щелкенуло, насталкивая на опасную игру. — Мы не можем отпустить тебя так, — голос Сынчоля стал низким и жестким, словно лёд, впивающийся в горло. Он нагнал Сынквана в метре от лестницы, резко схватив за запястье. Пальцы сжались так крепко, что на бледной коже проступили багровые следы — кровеносные сосуды вздулись, как порванные жилы. — Ты не сделаешь и шага за дверь, — добавил он, почти шепотом, но в этом шепоте звучала угроза. — Раз мы не можем отговорить тебя словами, то будем держать силой. Сынкван попытался вырваться, вырывать руку, но хватка Сынчоля была нестерпимой. Вокруг собрались Мингю и Хоши, их взгляды были не просто полны отчаяния — в них горела жажда удержать, даже если это будет больно. — Оставь меня! — выдохнул Сынкван, лицо искажалось от внутренней боли и злости. Но даже голос, полный ярости, звучал слабее и тоньше, чем раньше. Мингю вцепился в другую руку, Хоши взял за плечо, вцепляясь словно в последний якорь, удерживая тонущего. Они окружили его плотным кольцом, без слов и уговоров — только тяжёлое дыхание, сжатые зубы и борьба. — Мы не можем отпустить тебя сейчас, — тихо произнёс Мёнхо, и его слова ударили как приговор. — Мы не позволим тебе уйти. Сынкван в изнеможении вырвался из их хватки и бросился к двери, но Мингю опередил его, с силой схватив за плечи и резко повернув обратно внутрь. — Ни шагу за ту дверь, — сдавленно, почти сквозь зубы сказал Хоши. На улице холодный ветер шумел, маня свободой. Но они — все вместе — загнали его в круг, не давая ни дюйма пространства. — Ты не один, — прошипел Докём, сжав пальцы в кулак, — и мы не позволим тебе уйти в пустоту. Ни сегодня, ни когда-либо. Сынкван брыкался, кричал, пытался вырваться, но его тело, обхваченное цепями чужих рук, не слушалось. С каждой секундой сила удержания только крепчала, жестче, тяжелее — словно сама тьма сгущалась вокруг них. — Раз мы не можем отговорить тебя словами, — тяжелый голос Сынчоля прорезал мрак, снова повторяя свои слова — то будем держать тебя силой. Потому что иначе — ты исчезнешь. Сынкван смотрел на них, глаза горели безысходностью и злобой, но руки, цепляющиеся за него, не отпускали. В этот момент из-за спин мемберов раздались голоса — Джошуа и Дино, растерянные и встревоженные, вступили в спор. — Это неправильно, — сказал Джошуа, голос дрожал. — Мы ведь не можем силой удерживать его. Это насилие. Мы должны дать ему свободу выбора. — Да, — подхватил Дино, — он должен сам решить, как жить. Мы не должны его заставлять. Вернон нахмурился, шагнул вперёд, голос его стал тверже и холоднее. — Если мы сейчас отпустим его, — сказал он, чуть повышая голос, — это будет конец. Ты понимаешь, что это значит? Мы не увидим его больше никогда. Он уйдет не только из этого дома, но из нашей жизни. Он будет потерян. Джун подошёл к ним, поддерживая Вернона, но голос его был спокойным, почти усталым. — Он слишком ранен. Если позволить ему уйти сейчас, мы потеряем его навсегда. Мы должны держаться, даже если это значит — удерживать его силой. Джошуа сжал кулаки, его взгляд стал жестче. — Но это ломает всё, что мы строили... Разве можно спасать насилием? — Иногда, чтобы спасти — приходится быть жестокими, — тихо, но решительно ответил Вернон. — Потому что иначе его не остановить. Дино посмотрел на друзей, затем опустил голову, будто осознал всю глубину потери. — Если он уйдёт, — сказал он тихо, — мы сами разобемься вдребезги. Джошуа молча смотрел на Сынквана, глаза наполнялись горечью и страхом. — Тогда — да, — вздохнул он, смотря в глаза Сынквана полные неверия — будем держать. Все замерли, обводя взглядом Сынквана, который пытался вырваться, но теперь был словно в ловушке — в кольце чужих рук и тьмы своей собственной группы. Тишина нависла тяжелым давлением, наполненная хриплым дыханием и неизбежной болью, которая связывала их всех вместе — навеки. Сынкван не переставал вырываться — отчаянно, срывая ногти о запястья Мингю, пытаясь вцепиться в косяк двери, но руки не давали. Его держали втроём — Мингю стиснул его за талию, сильным телом уводя от выхода, Мёнхо стоял за спиной, обхватив обе руки железной хваткой, а Хоши навис сбоку, удерживая за плечо и одновременно прижимая к груди, пытаясь утихомирить силой. — Не надо, Сынкван, не надо... — шептал Хоши, губами касаясь его уха, — если бы ты просто оставался… просто был с нами… нам бы хватило. Хватило, что ты рядом. Как друг. Как семья. Но теперь... — ...теперь мы оставим тебя рядом силой, — добавил Мёнхо, его голос был удивительно ровным, пугающе спокойным, как лезвие ножа. — Ты думал, мы позволим тебе уйти? — Мингю говорил уже громче, глядя в лицо повернущемуся к нему Сынквану. — Ты думал, всё, что было — исчезнет, и мы такие: «Ну ладно»? Нет. Нет. Он освободил одну руку — только на секунду — и потянулся к телефону в кармане. Сынкван дернулся, но Мёнхо и Хоши держали крепко. Мингю поднёс телефон к уху и, почти не отводя взгляда от Сынквана, сказал глухо, коротко: — Это Мингю. Да. Делайте, как обговаривали. Он остаётся. Отчёты... пусть будут фиктивные. Да. Скажем, временный перерыв, здоровье. Главное — чтобы ничего не просочилось. Ни заявлений, ни интервью, пусть пресса не лезеть. Да, мы разобрались сами. Он здесь. И он остаётся. Он отключил звонок и снова обхватил Сынквана двумя руками, сильнее, чем прежде. — Я связался с компанией. Они прикроют нас. Всё будет тихо. Документы, отчёты - всё решено. — обращаясь к Сынчолю Мингю сообщил о договоре, после сразу вернкл внимание на Квана — Ты - наш. Мы не отдадим тебя никому. Он говорил это, и в голосе слышалась дрожь, такая, которую не заглушишь уверенностью. Он боялся. Боялся потерять. Боялся, что, отпустив, потеряет себя. И потому, держал — изо всех сил. Сынчоль шагнул ближе, поправляя дыхание. — Я договорился, чтобы никто не сувался и не лез с распросами. Никаких жалоб, никакой огласки. Даже если ты вздумаешь кричать и звонить в полицию — никто не придет. А попытаешься бежать — тебя схватят и прямиком к нам. Мы всё предусмотрели. Всё закроется на замок. Он задержал взгляд на двери и добавил, тихо, но с особым нажимом: — У меня знакомые. Мы подали запрос на охрану частной территории. Официально — это просто отпуск. Не нарушаешь границ — никто не тронет. Если понадобится — скажем, что ты сам отказался от связи. Психоэмоциональное выгорание, они всё схавают. Полиция не станет копать, если не будет заявления. А его не будет. Его голос был напряжён, и всё же — в нём звучала абсолютная решимость. Не страх наказания, а страх утраты. Они действовали, как армия, но ведомая не приказом — а болезненной, парализующей любовью. — Это… безумие… — прошипел Сынкван, задыхаясь. — Вы с ума сошли… — Это ты не оставил нам выбора, — раздался голос Докёма, и он прошёл мимо, нагнувшись к чемодану Сынквана. Не колеблясь, он начал доставать вещи обратно, аккуратно складывая их, как будто делал что-то повседневное, домашнее. Безэмоционально. — Всё вернётся на свои места, — поддержал его Джун, став рядом и начал помогать. — Ты останешься. Потому что ты должен остаться. В его руках не дрогнуло ни одно движение. Он делал это, как будто собирал разбитое сердце обратно — по кусочкам, по складкам одежды. Делал, потому что не мог иначе. В глубине коридора Джошуа и Дино стояли всё ещё в оцепенении. Джошуа стиснул ладони, лицо побелело. — Мы... не можем… — прошептал он, почти обращаясь к себе. — Это неправильно… — Посмотри на него, — сказал Вернон, подойдя, его глаза горели. — Он уйдёт. Он просто исчезнет. Мы больше не увидим его. Он вычеркнет нас из своей жизнт. И мы останемся ни с чем. Джонхан обернулся на них, устало, но твёрдо: — Нам некуда отступать. Если он уйдёт — не будет больше ничего. Никаких «SEVENTEEN». Никаких «мы». Только пустота. — Но мы не имеем права... — возразил Дино, голос сорвался. — Это не забота, это тюрьма. — Это любовь, — отрезал Вернон. — Искалеченная, одержимая, безумная. Но настоящая. И мы выбрали. Потому что не жить с ним — значит не жить вовсе. Слова повисли в воздухе, как приговор. Необратимый, неоспоримый. Каждый из них уже знал — назад дороги нет. Дино и Джошуа одновременно перевели взгляд на Сынквана — тот смотрел на них, весь в слезах, в злобе, в отвращении, но глаза… в глазах была боль, которую они больше не могли игнорировать. — Если он уйдёт… — прошептал Дино, — я не выдержу. — Тогда… — Джошуа сглотнул, осознав, как медленно всё рушится, снова проговаривая те же слова — …тогда будем держать. Уджи стоял у двери. Он ни слова не сказал, просто медленно потянулся и закрыл замок. Щелчок прозвучал, как последний удар. Вону молча подошёл к окну и закрыл шторы. Свет исчез. Комната погрузилась в полумрак. Мечты Сынквана о выходе, о свободе, растворились во мгле рук, стен и голосов. Он был окружён. Захвачен. Как и его комната, куда его затащили ранее. И никто не собирался его отпускать. Сидя между крупными и мускулистыми парнями Сынкван замер, тяжело дыша, обессиленный от всех попыток выбраться из рук, но не сломленный. Его щеки были влажны от слёз неверия, но глаза — уже сухие. Непреклонные. В них — бешенство. Чистая, ледяная ярость. Он не сопротивлялся силой — нет. Он начал изворачиваться по-другому. Медленно, почти вкрадчиво, он чуть сдвинул плечи, как бы пытаясь освободиться от руки Хоши, лежащей на его плече. Хоши не убрал руку, но сжал сильнее. Их взгляды встретились — и Хоши на долю секунды отпрянул. В этом взгляде Сынквана не было боли. Только отвращение. И в тот миг Хоши словно физически ощутил, как что-то внутри него треснуло — словно его ударили. Он отвернулся, резко сглотнув, и снова вцепился в Сынквана, будто от этого зависела его жизнь. Он сидел на полу, ноги неудобно поджаты под себя, спина напряжённо выпрямлена. Его обступили — он был в центре, словно в капкане. Сунён сидел сзади, его рука плотно охватывала за талию. Мингю сидел слева обхватив мертвой хваткой его за локоть, его колено касалось бедра Сынквана. Справа примостился Мёнхо, чуть наклонившись, словно готовясь перехватить любое движение. Спереди — Уджи, на коленях, глядя в глаза. Остальные образовали полукруг — замкнутый, без лазеек. Джонхан стоял в полуметре за Джуном, прислонившись к стене, бледный, с пустым взглядом. Его руки были сцеплены перед собой, как будто он молился. И тогда Сынкван заговорил. — Вы все… сумасшедшие, — прошипел он, разрывая тишину. — Это не любовь. Это клетка. — Это дом, — выдохнул Джун, стоя слева позади Уджи. — Просто ты решил, что мы — стены. — А вы - что я дверь, да? — Сынкван резко подался вперёд, но сразу был остановлен руками Мингю и Хоши. — Думаете, можете захлопнуть меня и прятать от мира? Думаете, я буду молчать? Я буду улыбаться на сцене, пока за кулисами вы держите меня за горло? — А ты будешь, — вмешался Вернон. Он подошёл ближе, встал перед ним, прямо над Уджи. — Потому что ты знаешь, что будет, если ты попытаешься рассказать. — Неужели? — зло усмехнулся Сынкван. — Что ты сделаешь? Разошлёшь каратам письма с угрозами? Удалишь мне соцсети? Вернон медленно присел на корточки. — Мы покажем им, какой ты уставший, злой… нестабильный. Ты ведь такой, да? Сорвался, взбесился. Мы просто заботимся. Пытаемся помочь. — Он подался ближе. — Мы сделаем так, чтобы они пожалели тебя… но никогда не поверили тебе. Сынкван ухмыльнулся — без радости, с горечью. — Караты меня знают. Лучше, чем вы. Они не поверят. — Они поверят, — мягко сказал Джошуа, подходя сбоку. — Потому, что нас — двенадцать. А ты — один. Он опустился на колени рядом, осторожно коснулся локтя Сынквана, как будто это могло всё изменить. — Но ты не должен быть один. Ты просто… перестал слышать нас. Дай нам шанс. Сынкван снова попытался выпрямиться. Он медленно, упрямо напряг мышцы спины, плеч, попытался вытянуть ноги — но тут же почувствовал, как руки Мингю и Мёнхо вжали его обратно вниз. Не грубо, нет. Но с силой, в которой чувствовалось: отныне он не распоряжается собой. — Отпусти, — процедил он сквозь зубы. Мингю не ответил. Его рука оставалась на локте Сынквана. Хоши всё так же сидел позади, обняв его за талию, будто тонущий удерживал плавучий предмет на поверхности. — Зачем ты так с нами, Квана? — сдавленно спросил Хоши. — Мы тебя любим. До боли. До грани. — Любовь? — Он повернул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Вы называете любовью то, как душите меня? — А ты называешь человечным то, как чуть не вычеркнул нас из своей жизни? — хрипло спросил Докём. — Как будто мы были пустым местом? — Потому что вы НИКОГДА не были со мной. — Голос Сынквана обжёг. — Вы смотрели. Вы молчали. Вы ждали, чтобы я рухнул. А теперь, когда я попытался уйти — вспомнили, что я живой? На миг наступила звенящая пауза. Все молчали. Только тяжёлое дыхание. Сынкван снова попытался двинуться, подался вправо — Мёнхо перехватил его движение плечом. — Не надо, — шепнул он. — Просто останься. — Почему? И тут, один за другим, мемберы начали говорить. — Потому что я без тебя не просыпаюсь, — прошептал Дино. — Потому что если ты уйдёшь — я уйду за тобой, — сказал Вону. — Потому что это наша группа. И ты - её сердца, — добавил Джун. — Потому что караты зададут вопросы. И это разрушит нас, — мягко, но холодно произнёс Хоши. — Мы не справимся. Они не справятся. Они тебя любят. Они будут страдать. И ты это знаешь. — Потому что караты будут задавать вопросы. И мы… не ответим честно, — хрипло сказал Сынчоль. — Мы соврём. Всем. Ради тебя. — Потому что я… я не умею без тебя, — выдохнул Уджи, закрывая глаза. — Потому что ты всё, что у меня есть, — прошептал Мингю, не отнимая руки. — Потому что, если ты исчезнешь, я каждый день буду проверять дверь, вдруг ты вернулся, — тихо сказал Джонхан. — А если не вернёшься… я сойду с ума. Сынкван посмотрел на каждого. В его взгляде не было прощения. Только усталость. Только безмолвный, изнурённый вызов. — Значит, вы оставите меня здесь. Как пленника. Ради того, что вы называете любовью. Ради сцены. Ради каратов. Каратов, которых используйте как причину. Хоши дрожащими пальцами коснулся его волос. — Ради тебя. Сынкван резко дёрнулся. Он попытался встать — несмотря на руки. Лицо его было неподвижным, словно вырезанным из мрамора. Но Сынчоль с силой усадил его обратно. Напряжение, сгустившееся до предела. Но никто не двинулся. Сынкван замер, прислушиваясь к дыханию за спиной. И тогда голос раздался справа, с хрипотцой и сломанным спокойствием — Сынчоль. — Ты не уйдёшь. Хоши, всё ещё сидящий за спиной Сынквана, крепче сжал его в отчаяных обьятиях, медленно приблизив губы к уху. — Если ты попытаешься исчезнуть — караты узнают всё. Узнают, как ты кричал на нас. Как ты довёл нас до слёз. Как хотел бросить сцену. — Мы покажем им твои сорванные выступления, — тихо добавил Джун, подходя ближе. — Твоё раздражение. Отрешённость. Все записи есть. Мы всё сохранили. — Мы скажем, что ты истощён, что тебе нужен перерыв, — хладнокровно вставил Вернон. — Что ты сам этого хотел. Компания всё одобрит. А караты поверят. — Мы не оставим тебе выхода, — Уджи говорил без эмоций, как приговор ухватившись за бедро Сынквана. — Даже если ты уйдёшь, тебя никто не пустит обратно. Нигде. Никогда. — Но ты и не уйдёшь, — голос Джонхана прозвучал особенно мягко — и особенно страшно. — Потому что мы решили. Мы будем выступать вместе. Как и всегда. Ты будешь улыбаться. Петь. Танцевать. Смотреть в камеры. А за кулисами… ты будешь с нами. — Потому что ты принадлежишь нам, — выдохнул Мингю, не глядя на него. — И уже поздно что-то менять. Никто не пошёл к двери. Никто не сделал шаг назад. Полукруг вокруг Сынквана сомкнулся ещё крепче — не руками, а взглядами, присутствием, давлением. И он остался сидеть. Потому что выбора у него и не было. Комната в общежитии, полностью их — словно замкнутое пространство без выхода, где воздух густой и вязкий. Дверь давно закрыта, за ней пустота коридоров и забвение. Внутри — сжатое напряжение, которое режет грудь. Сынкван сидит на полу, колени подтянуты к груди, взгляд уставился куда-то в пол, но глаза острые и неотступные. Слева от него — Мингю, крепко удерживающий локоть, словно стараясь не дать упасть в бездну, сзади — Хоши, который, не снимая руки с талии Сынквана, мягко, но настойчиво тянет его к себе, словно заставляя почувствовать свое присутствие. Справа — Мёнхо, с железной хваткой на запястье, без намека на слабость. Перед ними образовался полукруг: Уджи смотрит прямо в глаза Сынквану, словно пытаясь прочесть каждый трещинку в душе; рядом с ним — Джун, слегка наклонившийся вперед, готовый вмешаться в разговор; слева от самого Сынквана стоит Сынчоль с холодным и безжалостным выражением лица, а рядом — Джошуа, который молча наблюдает за происходящим. Мингю заговорил первым, голос его тихий, но стальной: — Ты знаешь, что выбора у тебя нет. Либо ты остаешься с нами, либо... — пауза, и он сжал локоть Сынквана чуть сильнее — — …ты будешь заперт. Сынкван поднял голову, глаза его холодны и полны недоумения: — О чём вы вообще? Что за запертость? Я никуда не собираюсь уходить. Сынчоль шагнул вперёд, голос его стал хриплым, безжалостным, от которого кровь стыла в жилах: — Мы предъявим обвинения. В употреблении наркотиков. Ты думаешь, ты один сможешь что-то доказать? Компания поверит нам — двенадцати людям, а не одному тебе. СМИ разволновались бы, а мы расскажем, что делали всё, чтобы помочь тебе. Но ты не в себе, ты зависимый. Кто поверит твоим словам, если все мы — твои товарищи, скажем обратное? Мингю подхватил, не отводя взгляда: — Ты сможешь уйти из группы. Но ты не уйдёшь свободным. Тебя запрут в реабилитационном центре, репутация будет уничтожена — и никогда больше никто не даст тебе дебютировать. Ни одна сцена не примет тебя, как раньше. Джун, с лёгкой тенью на лице, шагнул ближе: — А потом мы тебя оттуда выпишем... и запрем уже у себя. Возьмем большой частный дом с охраной, с камерами, большой территорией. Ты будешь там в наручниках, завяжем тебе глаза, закроем уши — чтобы ты был, как слепой котёнок. Без возможности слышать или видеть что-то кроме того, что мы позволим. Голос Джонхана, мягкий, почти как шёпот, разрезал комнату: — Но это — самый оптимальный вариант. Ты не уходишь, и мы ничего не предъявляем. Ты остаёшься с нами, будешь выступать, петь, жить... но только с нами. Другого выбора у тебя нет. Сынкван молча смотрел на них, внутри бушевал шторм, но лицо оставалось спокойным, будто он уже за пределами этого мира. Он слышал каждое слово, каждую угрозу, каждую тень на своей свободе. Хоши сжал талию чуть сильнее, уткнувшись в изгиб шеи, голос его тёплый, но опасный: — Свобода — это иллюзия, которую ты позволял себе видеть. Теперь она уходит навсегда. Мёнхо не отставал, сжимая запястье: — Ты либо с нами, либо совсем один. И поверь — быть одному, не имея ни сцены, ни воздуха — хуже любой тюрьмы. Остальные молча смотрели, как будто подтверждая это приговор. Комната казалась не больше чем гробницей, где их голоса — последние звуки перед вечной тьмой. Они знали, что он выберит. За кулисами было тихо. Давящая, вязкая тишина, как в пустом зале перед шторой, где уже никогда не начнётся спектакль. Свет гас и вспыхивал, но ничто не меняло ощущение: всё неправильно. Всё вывернуто наизнанку. Сынкван стоял, сжатый между ними, молча, как в застывшем кадре. Ему уже надевали микрофон. Его лицо было чистым — ни слёз, ни дрожи, ни мимики. Только пустота. Мингю поправил на нём одежду — как будто запечатывал. Осторожно, почти бережно, но в этих движениях чувствовалась несгибаемая власть: — Всё уже устроено. Ты выходишь. По графику. По нашему расписанию. Он не смотрел в глаза. Никто не смотрел. Они были рядом, вплотную. Каждый — как стена. Как клетка. — Караты не должны волноваться, — сказал Джонхан, глядя в сторону. — Они думают, ты просто переживал сложный период. Возвращение — часть истории. Они уже любят её. — Ты нужен на сцене, — отрывисто сказал Уджи. — И не как функция. Как символ. Ты часть нас. И этим всё сказано. — Ты уже не можешь уйти, — добавил Вернон. Его голос был ровный, даже ласковый. — Ты один не существуешь. Ты только внутри нас. И мы — внутри тебя. Пойми, это не просто слова. Это всё, что у тебя есть. — Если ты сорвёшься, — сказал Хоши, подходя ближе, — мы уедем. Вместе. Закроем выступления, отменим концерты, уйдём в тень. Но ты всё равно останешься с нами. Неважно, сцена это или нет. Тебе от нас не оторваться. Мы не дадим тебе даже подумать об этом. Сынкван не отвечал. Он не сопротивлялся. Он просто стоял. Внутри его — ни гнева, ни страха. Только холод. Сынчоль шагнул ближе и тихо, почти ласково, сказал: — Нам не нужно твоё согласие. Мы взяли ответственность. За тебя. За то, что ты больше не справляешься. Ты можешь молчать. Мы всё сделаем сами. — Всё будет выглядеть идеально, — подтвердил Джошуа. — Тебя встретят аплодисментами. Ты споёшь. Мы все будем рядом. И если ты хоть на миг оступишься — мы подхватим. Никто не узнает. Никто. — Я поговорил с менеджерами, — добавил Мингю. — Всё оформлено. Графики — под нас. Под тебя. Никаких лишних интервью, никаких камер без нашего ведома. Только то, что мы разрешим. Ты будешь с нами 24 на 7. Мы — твои кураторы. Мы — твоя сцена. — Он должен петь, — выдохнул Докём. — Он должен. Если он замолчит — мы исчезнем. Мы растворимся. Мы держимся только потому, что он с нами. Только потому, что он звучит. — Не он один, — добавил Джун. — Мы все уже давно не отдельно. Мы не позволим ему стать чем-то вне. Вне нас. — Мы — не группа. Мы — это он, — сказал Дино. Его голос дрогнул. — И если он откажется, нас не станет. Мёнхо откинул со лба прядь и посмотрел прямо, впервые — в глаза Сынквану. Холодно. Без просьбы: — На сцене ты улыбаешься. Ты поёшь. Ты не говоришь ничего лишнего. И мы не позволим тебе быть кем-то ещё. Ни там, ни здесь. Он молчал. Они вышли с ним. Как будто вели за руку. Как будто он — реквизит, особенно ценный, особенно хрупкий. На сцене вспыхнули огни, и толпа задышала в унисон. Караты кричали, размахивали плакатами, тянули руки. И он запел. Чисто. Словно ничего не произошло. Словно не было тишины. Словно в его теле не жили они — те, кто вложил в него страх, власть, непрошенное тепло. Те, кто теперь — единственные, кто знал, кто он. Те, кто никогда не отпустит. А он — больше и не пытался вырваться. Дверь в гримёрку захлопнулась, мягко — с глухим звуком, как последняя граница. Замок щёлкнул — не слишком громко, но достаточно, чтобы внутри стало тише. Как будто воздух сжался. Сынкван стоял у стены. Руки по швам. Он не снимал микрофон. Его лицо всё ещё оставалось пустым. Голос остался где-то на сцене — как чужой, как украденный. — Молодец, — первым сказал Джонхан. Спокойно, как будто приветствовал его с утра. — Ты был… идеален. Ни одной фальши. — Именно таким мы тебя и помним, — сказал Хоши. Он подошёл ближе, слишком близко. Его рука легла на плечо Сынквана — твёрдо, крепко. Не поддержка. Закрепление. — Чистый. Яркий. Наш. Сынкван не шелохнулся. Он даже не посмотрел на них. — Ты вернулся, — выдохнул Мингю, проходя за спину. Его ладонь скользнула по спине Сынквана, ощупывая. — Даже если не хотел. Даже если сопротивлялся. Но ты здесь. Видишь? Ты стоял рядом с нами. Как раньше. Только теперь… ты не сможешь уйти снова. — Ты не упал, — сказал Вернон. — Ты спел всё до конца. Мы следили. Ты выдержал. Это значит, ты можешь. Ты просто забыл. Мы будем напоминать. Мёнхо уже разливал воду в стаканы. Движения чёткие, как у медбрата. Он протянул один Сынквану: — Выпей. Тепло внутри сделает тебя мягче. А мягкий — значит живой. Ты не должен быть камнем. Только послушным. Мы хотим, чтобы тебе было легче. Сынкван не взял стакан. Но Джошуа аккуратно взял его руку и вложил в неё стекло: — Не бойся. Мы рядом. Всегда рядом. Мы сделаем всё, чтобы тебе было спокойно. Даже если придётся напомнить тебе каждый день, что ты принадлежишь нам. — Ты сделал правильный шаг, — тихо сказал Сынчоль. Он встал рядом, так, чтобы их глаза оказались друг простив друга. — Мы гордимся тобой. Это была не жертва. Это — возвращение. Домой. Ты наш. И это не изменится. — Это никогда не изменится, — эхом повторил Докём, стоя у двери. Он не отводил взгляда. — Даже если ты забудешь. Даже если будешь кричать. Даже если попытаешься снова исчезнуть. Мы найдём способ напомнить. Уджи проверял что-то на планшете. Без лишних слов. Потом произнёс: — Съёмки с камер сцены уже у нас. Никаких сторонних углов. Никаких лишних лиц. Только то, что нужно. Только ты — и мы. Остальное уже не имеет значения. Дино подошёл ближе всех. Его пальцы коснулись ладони Сынквана, медленно, как будто просили прощения, но на самом деле — только подтверждали: — Мы знали, что сможем тебя вернуть. Мы слишком долго были без тебя. А ты без нас — никто. Мы не дали тебе разрушиться. Мы удержали тебя. И будем удерживать. Он наконец моргнул. Медленно. Как будто вспомнил, что умеет. — Зачем? — прошептал Сынкван. Тихо. Почти беззвучно. Но они услышали. — Потому что ты наш, — сказал Хоши. Глухо. — Потому что ты не имеешь права выбирать. Потому что ты родился с нами — и умрёшь с нами. Всё остальное — иллюзия. Мы твоя единственная реальность. Мингю забрал пустой стакан. Улыбнулся, но в его улыбке не было света: — И тебе станет легче. Со временем. Если ты перестанешь сопротивляться. Тишина снова легла. Как плотное покрывало. Сынкван стоял в центре комнаты, окружённый. Обнятый. Запертый. На его коже ещё оставался свет прожекторов. Внутри — только холод. А снаружи уже никто не знал, что он ушёл. Он вернулся. И теперь он останется. Интервью проходило в камерной студии, обставленной просто, но со вкусом. Два кресла, мягкий свет, стаканы с водой. Сынкван сидел спокойно, держался уверенно, с лёгкой отстранённостью. Напротив него — молодой актёр, нервно дёргающий рукав рубашки. — Я всё ещё не могу поверить, что сижу напротив вас… — парень улыбался, чуть наклоняясь вперёд. — Вы… ты — мой кумир, честно. Я вырос на ваших выступлениях, на твоём голосе. Сынкван ответил дежурной улыбкой, но взгляд его был холодноват. Он знал, что за камерой, где-то в тени за стаффом, наблюдают двое: Мингю и Мёнхо. Смотрят, не упуская ни одного его жеста. Актёр, казалось, не замечал этой напряжённости. Он флиртовал по-детски открыто: бросал робкие взгляды, смущённо смеялся над своими же словами, шутил, пытался казаться уверенным. Сынкван сначала игнорировал. Но потом что-то в нём щёлкнуло. Он медленно повернул голову, взглянув в сторону, где точно знал — наблюдают. И, вновь взглянув на актёра, позволил себе улыбку мягче. — Ты много смотришь мои выступления? — голос его стал чуть ниже, теплее. Актёр покраснел до ушей. — Всегда, — выдохнул он. — Каждый камбэк. Особенно... особенно когда ты улыбаешься в камеру. Сынкван наклонился ближе, как будто заинтересовался. — Правда? Позже, когда камеры выключились, Сынкван вышел в коридор, чтобы выпить воды. И тут же почувствовал: за ним идут. Не шумно. Уверенно. — Ты развлекаешься? — прозвучал голос Мингю у него за спиной. Он обернулся — и в следующее мгновение рука толкнула его в сторону гримёрки. Не грубо, но твёрдо. Дверь закрылась. — Чёрт, Мин… — начал Сынкван, но договорить не успел: Мёнхо прижал его к стене ладонью на плечо, а Мингю замкнул пространство перед ним, в упор. — Мы ведь рядом, — холодно добавил Мёнхо, глядя ему прямо в глаза. — Мы всё видим. Даже если ты думаешь, что нет. — И не вздумай проверять, как далеко ты можешь зайти, — добавил Мингю. — Мы очень терпеливые, Сынкван. Но не тогда, когда ты позволяешь кому-то другому касаться тебя взглядом. — Ты принадлежишь нам, — выдохнул Мёнхо. — Всё, что ты делаешь, должно быть с нами. Для нас. О нас. — Не делай глупостей, — голос Мингю стал низким, обволакивающим. — Или мы сами решим за тебя, как будет лучше. — Ты ведь правда не думал, что сможешь снова выйти на сцену один? Солистом? Без нас? Мы знаем, что ты хотел. Слышали. Читали. Твои черновики. Твои разговоры. Твои мечты. Сынкван замер. — А теперь слушай, — добавил Мёнхо, холодно. — Если ты рыпнешься, если снова будешь творить, что-то подобное — мы скажем, что ты зависим. От таблеток. От наркотиков. Что у тебя проблемы. Что ты нестабилен. — Ты знаешь, как это работает. Нас — двенадцать. Мы жили рядом. Мы знаем тебя. СМИ нам поверят. Компания — тем более. Карьеры у тебя больше не будет. Только реабилитация и затвор. — Ты любишь сцену, Сынкван. Ты хочешь петь. Но без нас — ты не выйдешь даже на улицу. Тишина. Потом Сынкван кивнул. — Хорошо. Я понял. — Нам не нравится, когда ты флиртуешь. Когда ты дерзишь. Когда ты играешь. — Мингю выровнялся. — Так что перестань. Или будешь заперт в своей комнате, без шанса выйти на улицу. В наручниках. Сынкван чуть опускает веки. Его губы дрожат на краю усмешки. Он вспоминает. Как ему приказывали молчать. Как мемберы схватили его, когда он попробовал уйти. Как Мингю говорил: "Если ты так хочешь сольную карьеру — мы устроим тебе другое шоу. Реабилитация. Полная изоляция. Ты останешься один. В тишине". Они были готовы продать любую ложь: таблетки, истощение, слухи. Он знал, что они сделают это. И сейчас, когда он сидит на интервью перед этим актёром, и тот продолжает флиртовать, он вдруг чувствует, как всё сжимается внутри. Он вспоминает угрозы. И горькое осознание приходит, как гильотина: они и правда это сделают. Обвинят в употреблении. Выпрут из группы. Запрут в реабилитационном центре. А потом вытащат — только чтобы спрятать уже в частном доме. И он больше никогда не выйдет на свет. Никогда. Он больше не отвечает на флирт. Лишь сидит молча, с отрешённым лицом, взгляд его уходит куда-то сквозь лицо актёра. Туда, где больше нет надежды. Позже, вечером, в купленном доме, охраняемом частной службой, остальные участники собрались в зале. Огромный телевизор транслировал запись интервью. Они обсуждают интервью. Лицо актёра, его прищур, как он смотрел на Сынквана, как наклонялся ближе, будто забыл, что всё ещё на публике. Как будто Сынкван был доступен. Свободен. — Надо бы ему объяснить, что он ошибается, — резко сказал Вернон. — Или ему в лицо дать? — Не надо в лицо, — устало протянул Уджи. — Но он должен знать: Сынкван — не его. Не чей. Только наш. — Я хочу, чтобы он даже имени его не знал, — прошипел Вернон. — Чтобы забыл, что вообще смотрел в ту сторону. — Он смеялся, как будто ему правда нравилось, — добавил Хоши, сжав руку в кулак. — Он ему улыбался, — сказал Джун, не отрывая глаз от экрана. — Он не улыбается нам так. Не сейчас, — тихо произнёс Уджи. — Он… — начал Джошуа, но замолк. На экране Сынкван смотрел на актёра так, будто был очарован. — Ему не хватает нас? — спросил Дино, искренне растерянный. — Мы рядом. Мы всегда рядом. Почему он смотрит на других? — Вернон выглядел почти оскорблённым. — Мы дали ему всё, — прошептал Сынчоль. — Надо убрать этого актёра, — хрипло сказал Мингю, не отрывая взгляда от экрана. — Пусть даже взгляд в его сторону вызывает у него отвращение. — Или лучше... пусть он смотрит только в стену, — предложил Мёнхо. — С повязкой на глазах. Чтоб даже случайно не бросил взгляд на кого-то, кроме нас. — Надо просто сделать это. Перестать церемониться, — хрипло сказал Мингю. — Он ещё дергается. Думает, что может быть отдельно. — Мы сломаем его, — прошептал Мёнхо, как молитву. — Медленно. Чтобы он забыл, каково это — спорить. — Он будет послушным, — Джошуа говорил тихо, почти ласково. — Будет рядом. Только рядом. — Он забудет, что такое свобода, — сказал Хоши. — Потому что мы его воздух. Его вода. Он не может без нас. — Запереть его, — выдохнул Джонхан, будто мечтая вслух услышав слова Мёнхо. — В комнате. В наручниках. Дать понять: он наш. — Он не понимает, — Джошуа сжал кулак. — Не осознаёт. Что свободы у него нет. Что это был сон. Иллюзия. — Мы его дыхание. Его воздух. Его вода, — резко сказал Уджи. — Без нас он не выживет. — Он должен забыть, что был кем-то вне нас, — прошептал Хоши. — Мы сотрем даже его тень. Оставим только то, что рядом с нами. — Мы сломаем его, — выдохнул Сынчоль. — До конца. Он будет послушный. Будет наш. — А если будет сопротивляться… — Вернон смотрел на экран, будто прожигая актёра взглядом, — …мы сделаем это с улыбкой. Сынкван в это время спал в одной из комнат. Под действием снотворного, лёгкий, ровный вдох. Безмятежный. Безмолвный. Надёжно усыплённый. Рядом, в кресле, сидел Вону, поглаживая его по руке. — Тише, Квана. Не смей тревожиться. Мы всё видели. И мы всё исправим. POV Мингю Он смотрел в экран и не моргал. Как будто если моргнёт — потеряет контроль. Как будто это не актёр сидел напротив Сынквана, а он сам. Как будто всё происходящее — предательство в прямом эфире. Это была улыбка. Та, что когда-то принадлежала только им. Теплая. Живая. Нежная. Теперь она — чужому. Мингю не чувствовал пальцев. Только стылое раздражение под кожей. Внутри всё сжималось в один тугой, глухой узел. Он слышал голоса остальных — Вернон, Уджи, Джошуа — но они были как эхо. Потому что он уже знал. Уже решил. "Если он не понимает..." Он вспоминал, как Сынкван выгибался, когда он с Мёнхо зажали его в гримёрке. Не как в страсти — нет. Как в отвращении. Как будто отторгал. Как будто у него всё ещё было право выбрать. Глупец. "Он принадлежит нам." Он помнит, как прошептал это в ту же минуту. Не потому что хотел, а потому что не мог иначе. Потому что его дыхание срывается, когда Сынкван смотрит мимо. Потому что его живот выворачивает, когда Сынкван касается кого-то взглядом, голосом, даже из вежливости. "Ты не имеешь права быть вежливым с другими." У тебя нет "других". Только мы. Он смотрел, как актёр наклоняется ближе. Как Сынкван склоняет голову. Почти интимно. И всё внутри Мингю застонало, как раненое. Он почувствовал, как Мёнхо прижимается ближе, плечо к плечу. Словно и он ощутил этот укол. Они теперь чувствовали одно и то же. Боль, как якорь, как клятва. "Мы его сломаем." Не ради наказания. Не из злости. Из страха. Из любви. Он помнил, как однажды Сынкван сказал: —Вы уже ушли от меня. Я просто... ушел следом. И тогда в первый раз у Мингю сжалось сердце от ужаса. Он понял: это они допустили. Они дали ему почувствовать одиночество. А теперь — искупят. Даже если для этого придётся стереть его прежнего полностью.