отец-молодец и девочка-припевочка

появилась у дочери чжунли маленькая такая догадка, что что-то в её жизни пошло не так, когда она, вальяжно закинув на нерадивого папашу длинные худые ноги, поймала осуждающие взгляды прохожих. она так-то, вообще говоря, не дура была и лицом вышла хорошенькой, вся в отца, как известно, но психика расшатанной оказалась до такой степени, что больно смотреть становилось. чжунли настолько поехал крышей, что уже даже не стеснялся и не скрывал, что состоял в романтических отношениях с дочерью. причём в таких нездоровых, но крепких, как вера жителей тейвата в мору. звонкий и временами глупый смех её раздражал все внутренности. у неё на нижней части тела задиралась мини-юбка и висел тонкий браслет из серебра на лодыжке, которую чжунли ломал раза два, во время секса пережимая грубой рукой. а она потом лягала его здоровой ногой, заставляя удариться головой о стену, и смеялась. так же звонко и мило, как сейчас, когда ела мороженое, извозив маленький рот с пухлыми губами. чжунли ненавидел её и обожал до очерствения. он знал, что она только притворялась, когда делала вид, будто ничего не понимала. просто таков был её выбор — смириться и жить дальше, изображая дурочку-девочку при отце-ходячем мертвеце. божественность растворилась где-то в прошлом, распавшись осколками кор ляписа по собственному желанию чжунли. осталась одна бестолковая человечность, а с ней и мороки, и пороки. последних, впрочем, было больше. чжунли зачем-то несколько столетий назад выбрал мужскую форму существа, а теперь мучается от боли в паху каждый раз, когда его взгляд падает ниже худой ключицы дочери. он точно человеком вообще стал? животным, скорее. девочка была обречена, проклята на жизнь с полоумным бывшим богом. кровь его, когда-то золотая, из которой отливать мору можно было, теперь притекала не к светлой голове, а к члену, который стоял колом, пока чжунли сидел с дочерью на скамейке в гавани ли юэ. треклятое мороженое оставалось на её прелестных губах, блестя белым глянцем спермы на солнце. чжунли задушить хотелось себя или дочь, можно в обратном порядке, но обязательно чтобы избавиться от похоти. его, как зверьё, пора напичкать таблетками и отправить на убой в лес, чтобы пристрелил местный охотник. но гордость не позволяла самоубиться, слишком любил себя и своё былое величие, от которого остался только строгий брючный костюм, сшитый умершим яксой. отец-молодец и девочка-припевочка, прекрасная пара, аж зубы скрипели. она доела мороженое, сладкими губами исцеловав щёку чжунли. он сжал её хрупкую талию обеими руками так, будто всю свою жажду по её телу перенаправил в это объятие. она вскрикнула от боли в рёбрах, а у него их меньше, чем у неё, потому не ценит чужие (ведь женщины созданы из рёбер мужчин). стукнула некрепким кулаком по широкой спине, чтоб отпустил, и чжунли перестал мучить её хотя бы на недолгую пару минут. у неё не было матери, поэтому и сказать ей, что она вела себя, как последняя портовая блядь, некому, а отец только рад довольствоваться бесплатной секс-игрушкой, которую он вылепил такой, какую хотел видеть. грудь у неё только маловата, правда, не получалось доить, как корову, зато худая, будто сейчас ветер унесёт в мондштадт подальше от похотливого и истекающего предэякулятом папаши. а ещё, помимо плоской груди, чжунли не нравилось в дочери многое: колени вечно в синяках или ссадинах, какие-то угловатые (и неважно, что всё описанное у неё было из-за него), стонет скрипуче и шипит, как змея, временами (и плевать, что от боли, потому что к члену отца нельзя привыкнуть). волосы только да ноги красивые. но почему-то он всё равно любил эту щуплую курицу. но яйца она ему снесёт если только ударом в них ногой. дочь чжунли воротило от отца, как от молока с пенкой, тошнило, потому что член его пах отвратительно, как правило, от этого хотелось кашлять, глотать становилось больно, но приходилось терпеть. она думала много раз сбежать, покаяться в храме каком-нибудь, замолить грехи. а потом чжунли так сладко двигал пальцами в ней, расширяя влагалище, и шептал безумные непристойности, что блуд затмевал все мысли. она стонала тихо, стыдясь своего желания, потому что ничто не могло заставить её забыть, что она трахалась с отцом. но члена внутри хотелось больше, чем помнить о том, что она родилась из той же спермы, которая иногда выплёскивалась ей на лицо. чжунли был жутким педантом временами, одевался всегда строго, читал скучные исторические или научные книги, рассказывал по ночам какой-то бред про то, что небо над тейватом ненастоящее. а ей плевать было на это, потому что он только что вытрахал из неё последние мозги, и сейчас она лежала, как в предсмертной агонии, после его и своего оргазма и пыталась прийти в себя. между ног нестерпимо болело, словно ей в матку вставили копьё, а чжунли как ни в чём не бывало продолжал что-то болтать о законах мироздания. в такие моменты ей хотелось схватить свою подушку и положить ему на лицо, чтобы заткнуть наконец к селестиевой матери. но на лицо в итоге обычно ложилась сама она. они в каждом углу своего дома и на каждом предмете мебели уже, наверное, позанимались сексом за столько лет. началось лет с шестнадцати, кажется, она уже и не помнила. да и неважно как-то было, в её голове секс с отцом стал чуть ли не нормой. лишь потом, повзрослев окончательно, она узнала и поняла, что воспитывал её больной ублюдок, желавший удовлетворять только свои потребности. она не могла ни на что повлиять кроме того, в какой позе хотела, чтобы её имели. и комнаты у неё своей не было, она кровать с папочкой делила всегда. с рождения была просто приложением к нему, славной красавицей для ублажения старого идиота, выжившего из ума. впрочем, так о нём думала только она, для остальных людей чжунли был прекрасным, образованным мужчиной, уважаемым в обществе. а она, как понятно, шлюха и соблазняла отца своим недостойным поведением. ведь мужчина никогда не виноват в своих деяниях, пока сука не захочет, кобель не вскочит. раз так, то дочь чжунли приняла правила игры и подстроилась под этот уродливый спектакль ради выживания. она пробовала однажды наложить на себя руки, но закончилось всё тем, что её чуть показательно не задушили во время секса, чтобы знала, как страшна смерть. в любом случае всё это в прошлом. а сейчас она счастлива, потому что пользуется всеми благами расположения отца: он работает, а она тратит его деньги на себя. или он сам тратит их на неё, покупая ей сексуальную одежду. когда они вернутся домой с прогулки, чжунли вместе с дочерью приготовят ужин, как порядочная семейная пара, а потом он нагнёт её прямо на обеденном столе, если перепьёт османтусового вина. она попробует задушить его галстуком, на что чжунли только хрипло усмехнётся и войдёт в неё на всю длину своего члена. за окном станет видна уже луна, а чжунли всё будет пытаться добиться от своего постепенно стареющего тела возбуждения, потому что сколько бы он ни трахал дочь, а ему всегда мало, он ненасытное животное, способное только совокупляться, оставшись наедине с ней. её клитор будет болеть от перевозбуждения и сухой кожи отцовских пальцев, его грубых движений, но она будет терпеть, потому что непокорность не сделает лучше. а потом они лягут спать, и чжунли не даст дочери одеться на ночь, разве что трусы позволит натянуть, но смысла в них мало, потому что он обкончал их давно, и всё будет потираться о её ягодицы, класть ей руку между ног и целовать в худенькую шею, на которой до сих пор остались следы от удушья, когда она была подростком. так и уснут, и чжунли будет молиться, чтобы прожить ещё один день и успеть побольше поиметь свою бесплодную девочку, а она — чтобы чжунли уже умер наконец от усталости или старости, чего угодно, лишь бы скрылся с глаз долой.