Пускай крыша станет нашей сценой.

Зима в Зоне — нечто неприятное, мёрзлое и выжигающе-белое. Выживать становится куда труднее: под ногами вечно хрустит, комбинезон выделяется на светлом фоне, да и в целом — холодно. Мало кто рад наступлению нового сезона, предпочитая отсиживаться на базах, в барах, возле костров, везде, лишь бы хоть как-то сбежать, абстрагироваться, промотать время до потепления. Всего два года прошло после падения первой за очень многие годы снежинки, никто тогда не ожидал, что вечная осень резко сменится, и также никто не был готов. Легенды ходили, что в Припяти всегда снег. Всегда та самая отвратная погода, температура ниже нуля, но пока Дегтярёв не открыл путь туда — это были лишь слухи, а после стали фактом. Всем вдруг стало ясно почему монолитовцы одеты в зимний камуфляж, ведь какой смысл носить белое, когда кругом нет ничего, с чем можно сливаться? Глупость, да и только… Обобщая — все ненавидят зиму в Зоне. Все. Кроме снайперов фанатиков. ★★★ Тишь, да гладь. Благодать. Ни одного человека рядом, темень такая, что хоть глаз выколи, ничего не видно. Кто будет рад оказаться посреди ночи в самом центре города-легенды? Припяти. Разве что если ты не хозяин здесь, не тот, кто диктует правила и не тот, кто решает, чью жизнь забрать, сидя там, на подоконнике самого высокого этажа отеля? Отеля, где нет гостей… — «О, Монолит, гранитный страж вселенной, Столп непоколебимый в буре дней, Ты – луч надежды, в тьме кромешной бренный, И компас верный для душ, ищущих огней…» …Или же почти нет. — Молитвенник, — обращается белокурый парень, поворачивая голову на звук слов своего напарника, — заткнись. — на что тот поднял взгляд от книги, в коей записывал свои стихи, попутно и читая их вслух не столько самому себе, сколько недовольному брату. — Негоже тебе такие грубые слова использовать, брат. Ты не занят ничем, от чего моя молитва бы отвлекла. — в ответ лишь молчание. Снайпер не был разговорчив, даже через чур. Для него покой был куда важнее сотни чужих жизней. Возможно, эгоизм, но никто здесь не думал о таких словах и понятиях. Было это даже некоторое… богохульство? Вот и снова тишина. Парень, чуть ранее показавший себя с не очень приятной стороны, вдруг спрыгивает на пол, да так бесшумно, словно кошка, уже привычкой поправляя белый плащ на плечах. — Пройдусь, поищу Полночь. — не дожидаясь ответа, покинул комнату. Лестничной проём за проёмом, ступенька за ступенькой, а следом и выход. Полночь никогда не боялся тьмы, не боялся потенциальной встречи с опасными ночными мутантами. В целом не боялся ничего, от чего всегда заставлял лидера тревожиться, пускай и не внешне, а там, где-то совсем уж глубоко внутри. Почему-то именно за этого садо-мазохиста несчастного болела душа куда больше, чем за более адекватного члена их небольшой команды. Может, это было сострадание? Всё же многое пережил этот парнишка, прежде чем полностью встать на ноги, чему помог именно Он — Монолит. Великий, единственный в своём роде… Улицы пусты, город мёртв. Ни шороха кустов от ветра, ни воя псевдособак вдалеке, ничего, время словно застыло в моменте, идеальном для фанатика. Каждая ночь была такой. И именно в такие моменты был счастлив. Много бродил он по дорогам, заглядывая в дома, подвалы — ничего. Хмыкнул себе под нос, усмехаясь. Вот уж не думал, что они начнут играть в прятки, без права выбора роли. Знал: писать сообщение бесполезно, посему и вышел на эту «прогулку». Полночь никогда не отвечает. Кажется, КПК у него и вовсе без батареек, так, чисто пустышка для красоты и виду. И думал об этом, поднимаясь на крышу ближайшего дома. Встал, взглянул в прицел своей винтовки, в котором в режиме ночного видения рассматривал дворы, окна. Ничего… только шаги за спиной: не пытающие скрываться, лёгкие, но твёрдые, уверенные. Он… сидел всё это время здесь, а ради чего? Поиграться со своим старшим? — Ведёшь себя неподобающе, Полночь. — отрезал юноша, повесив оружие на плечо. Повернулся, на лице такое же выражение, как и всегда, не выражающее ничего, а в душе — облегчение, лёгкий трепет, появляющийся каждый раз, стоило им остаться наедине, — каково твоё оправдание? — в ответ получил только усмешку. В этих серых, глубоких глазах, не было ничего, кроме лёгкого веселья, а на щеке, более не скрытой под маской, пятна чужой крови. — Да ладно тебе, Снежок, я же могу постоять за себя, ты знаешь. Знаешь, и при этом каждый раз волнуешься, да так, что готов пожертвовать собственным комфортом. — Речь была прервана внезапный вмешательство в личное пространство: Снег, подойдя, вытирал пятно крови платком. Как и всегда. — Эй! Полегче! — всё же тёр он слишком тщательно. — Потерпишь. — однако, стал куда нежнее и вскоре на бледной коже не осталось и следа алого. Неловкая пауза, в которой они так и зависли на месте. Взгляды друг на друге, а рука «старшего брата» всё ещё на щеке и убирать её будто вовсе и не нужно было, будто то, чем они заняты — это нормально. — Знаешь, — начал Полночь, отступая на полшага, протягивая руку, да наклоняясь в поклоне, приглашая, — наше братство — цирк, а не театр, как Он того желает. Но давай на мгновенье представим обратное. Снег молчал. Смотрел так, будто желал прожечь дыру в собеседнике. Танец? Да. Почему нет? Кто запрещает? Пускай эта крыша станет сценой, а луна — светом прожектора. — Пусть так. — соглашается, хватает за руку, переводит инициативу на себя. Первый шаг – как удар колокола, разнесшийся в мертвой тишине. Второй – словно эхо, подхваченное ветром. Их движения – это не просто танец, это диалог, рассказ о боли, утрате, но и о силе духа, силе веры. Лунный свет ласкал их лица, словно благословляя этот странный, но прекрасный ритуал. Танец на костях, балет в апокалипсисе, гимн жизни среди руин. С каждым поклоном парящие тени становились все более экспрессивными. Они кружились, как снежинки, опадающие с серого неба. Шаг за шагом, прикосновение за прикосновением, взгляд за взглядом… Тяжело дыша, остановились. Снег поддерживал напарника за талию, наклоняя под собой, желая притянуть ближе, сойтись в греховном, богохульственном… Но нет. — Пора возвращаться. — констатировал он, внезапно отпуская, заставляя того пошатнуться, но быстро выпрямится. — Неплохо танцуешь, Снежок. Уж не мог я даже и подумать. А Снег только хмыкнул, поднимая взгляд на луну, единственного зрителя их выступления. А может, и не единственного..? Кто знает. Монолит всегда наблюдает за своими детьми. Вскоре они спустились и вернулись к третьему члену команды, кто уже заканчивал писать свою молитву. — «…Даруй же, Монолит, нам силы и терпенье, В борьбе с невежеством, что души гложет, И озари своим священным вдохновеньем.» И под звуки мягкого голоса, снайпер сел обратно на подоконник, молча глядя на падающие белые хлопья... Много думал о своих чувствах. Что же значило то представление? А главное: для кого оно было?