Удавка

Эта история — мой последний ключ к освобождению души. Я долго хранил ее в чертогах своего разума, чтобы в один день вывалить все как было. Потому что я больше не могу. Сегодня девятнадцатое сентября две тысячи десятого года. История, о которой я собираюсь поведать, произошла шесть лет назад, когда мне было двадцать пять. Я родился и всю жизнь прожил в Питере. Этот город — отражение моей души. При всей его омерзительной погоде, я искренне любил эту культурную столицу. Здесь я хотел прожить до глубокой старости, завести семью с двумя детьми и красавицей женой, может даже купить дачу и в полной мере наслаждаться жизнью. Но судьба сложилась иначе. Прямо сейчас я сижу в съемной однушке на Ветрах с дряхлым советским ремонтом. Как можно было догадаться, мои мечты так и остались мечтами. Меня зовут Лёха. Называли меня всегда Алексом, как-то еще со школы прижилась эта кличка. И примерно со школьных времен я ввязался в движение скинхедов. Тогда оно еще только набирало популярность, и никто особо не догонял, кто это такие, зачем они есть и так далее. Ввязался я в это вместе со своим тогдашним кентом — Тарасом. Но двигались не серьезно, просто где-то увидели, в чем скины ходили и тоже захотелось. У Тараса сестра старшая по заграницам часто ездила, да и вообще богатой теткой была, вот и привезла нам кучу шмотья. Мартинá, джинсы левайсовские и темно-зеленые бомберы. Ходили мы тогда и гордились тем, что у нас не какие-то поганые армейские берцы, а настоящие мартинсы. Время шло, мы взрослели, потихоньку погружаясь в это движение сильнее и сильнее. Уже не просто гоняли в таких шмотках, потому что нравилось, а досконально изучив философию и полностью ей проникнувшись, именовали себя настоящими скинхедами. К слову, Тарас был чуть поспокойнее меня. Я же слетал с катушек, когда видел чурок, что неприкаянно терлись у парадных. В две тысячи третьем году, на какой-то вечеринке на Лиговском, мы познакомились с чуваком, которого звали очень необычно на мой взгляд. Его звали Феликс. Феликс представлял из себя двухметрового мужика, со светлыми волосами, которые он сбривал под двоечку, длиннющими ногами, на которых всегда были мартинсы с белыми шнурками и широченными плечами. Голос у него был до омерзения сиплый, поэтому слушать его было довольно тяжело, а рассказывал он много интересных вещей. Например, в тот раз он почти с пеной у рта восторженно цитировал Майн Кампф около двух часов и затягивал всех желающих в свои пропагандистские цепи. Меня это очень впечатлило, и я с открытым ртом внимал его речам. Тогда ему было двадцать шесть, но выглядел он на все сорок, жизнь его знатно потрепала. Об этом говорило и его лицо, которое было все в шрамах. Не глубоких, скорее это были царапины, но впечатление они производили жуткое. Феликс был скином с большим стажем. За ним значилось бессчетное количество драк и покушение на убийство. Этой информацией он гордо делился со всеми на той тусовке. Позже, тем же вечером, я узнал, что он голыми руками прикончил двух узбеков, которые оказались не в том месте не в то время. Как он нам рассказывал, совершал он все эти деяния на благо родины, чтобы избавить страну от мигрантов, которых в городе становилось больше, чем коренных жителей. — Мы — белые люди! Сильные, волевые, храбрые, с национальным самосознанием! И мы не должны допускать, чтобы чернокожие и муслимы обживались в нашей стране! Белое человечество, блять, вымирает и белым людям стоит задуматься и понять, что мультикультурализм – это деградация и вырождение! – осипшим голосом горланил Феликс, восседая вокруг таких же, как и мы с Тарасом, зевак. Надо отдать должное, он был звездой того вечера. Девчонки пускали слюни и хотели по-шустрому оказаться в постели с таким харизматичным оратором, который на внешность был довольно симпатичен на вид, а пацаны серьезно кивали, поддерживая каждое слово Феликса и не забывая свистеть в знак абсолютного согласия. Феликс знатно присел нам с Тарасом на уши, и мы быстро влились в его банду отморозков. Мы были молодые, агрессивные, делали все, что нам говорили и с удовольствием шли на стрелы, сжимая в карманах грязных бомберов кастеты. Лупили ими же наотмашь по черномазым лицам и добивали ногами бездыханные тела, даже не задумываясь о том, что дома их ждала семья. Чаще всего с отчаянной жестокостью добивал их я. Феликс это, видимо, подметил, и стал вести со мной дела намного серьезнее, чем с остальными. Я повелся на это и как послушная псинка бегал за ним, всегда с радостью принимая пряник. Но был и кнут. А кнут заключался в том, что Феликс обожал раздавать лещи. Получить их можно было за все. А если настроение плохое, то все — пиши пропало. И ладно бы лупил нормально, кулаком, ногами, но нет. Феликс специально давал пощечины, которые воспринимались всеми как наивысшая степень унижения. Вроде не больно, а эго задето. Помню случай, когда я приперся в наш импровизированный «офис», который находился в старом, но просторном гараже, пьяный в стельку. Не стоял на ногах и этим спровоцировал на дикий лай собаку Феликса — огромного добермана. Феликс подскочил ко мне и со всей дури пощечину влепил при всех за то, что притащился в невменяемом состоянии. Бухих тот на дух не переносил и всегда говорил, чтобы мы не показывались ему на глаза в таком состоянии. Такая злоба меня одолела тогда, но сделать против него я ничего не мог. Он, считай, главарь, который и убить сможет, если я зубы скалить начну. Ну, про убить я, наверно, преувеличил, но на инвалидное кресло посадить — спокойно. Из всех других отморозков Феликса я был самым злым, самым буйным, кидался в бой по команде «фас», как миленький, и Феликс это о-о-очень ценил. Ведь такие послушные псины, как я, ему и были нужны. И надо сказать, он отлично меня «воспитал» под себя. Мы с Тарасом все больше отдалялись. Он частенько зависал с другими пацанами из нашей тусовки, а я был с Феликсом и еще двумя главными его шестерками — Гошей и Марком. Гоша был забавный толстяк, который всегда шутил идиотские шутки. Бомбер на нем выглядел ну просто огромным, а еще он был выбрит под ноль. Буквально. В его лысине можно было увидеть свое отражение. Но безобидным Гоша не был. Погоняло у него было — палач. А получил он его за то, что натурально повесил одного чурку. На дереве, где-то в лесу. Палачу чего не было, чурка оказался никому не нужным, и дело закрыли. Марк же представлял собой истинного арийца. Внешность у него была эталонной. Холодный блонд, высокий лоб, тонкие губы, ровный нос, в меру широкие плечи, плавно переходящие в узкую талию и длинные ноги. Ростом он был около ста восьмидесяти. Я был выше Марка где-то сантиметров на семь и всегда называл его мелким, а тот бесился. Разница у нас была совсем небольшая, но я еще и в габаритах его превосходил. Марк всегда предпочитал кожаный бомбер и бордовые мартинсы, которые были чрезвычайно редкими. Был он, кстати, по мальчикам. Приняли это спокойно, без гонора и истерик. Мы как-то все были не особо против, нам дела нет, это его жизнь, пусть с кем хочет, с тем и трахается в очко. Но мне всегда было интересно, каково это, влюбиться в парня? И так уж вышло, что я очень скоро это осознал. Я влюбился. Очень быстро, очень сильно и очень отчаянно. Как подросток. Эта любовь застелила, как белая пелена, мне глаза и отключила способность рационально мыслить. А рациональное мышление заключалось в том, что мне отобьют ноги как только узнают в кого именно я втюрился. Мальчишка цыган, с черными длинными кудрями, смуглой кожей и холодными голубыми глазами. Таких глаз я в своей жизни никогда не видел. Наверно, именно они меня и пленили, потому что ранее я не замечал за собой интереса к своему же полу. Он был худенький, миловидный, с пухлыми губами, черными густыми бровями и пушистыми ресницами. Я же представлял собой озлобленную голодную псину ростом метр восемьдесят семь, с бритой светлой башкой, отбитыми костяшками и такими же отбитыми мозгами. Но, видимо, на что-то светлое я все еще был способен. Все ненавидели цыган больше, чем чурок, и я в том числе. Но тогда что-то переменилось во мне. Потому что первое, что я сделал, когда этот цыган свалился на меня в переполненном автобусе, уперевшись своими тонкими ручонками в мои бедра, — это не двинул кулаком в скулу, а спросил: «Порядок?». Тогда я увидел эти глаза и обомлел. Такие яркие, холодные как лед, большие. Они слишком выделялись на фоне его смуглой кожи, напоминая два айсберга. Я засмотрелся. А потом мы оба вышли на одной остановке. Я не спускал с него глаз, а он молча стоял и смотрел на меня, боязливо так, потому что моя внешность буквально кричала о том, что я могу с ним сделать прямо сейчас. — Я отдам все, что есть, только не бей, – пискнул он, дрожащими руками обхватывая свои худые плечи. — Я и не собирался, – ухмыльнувшись, я подошел ближе, подцепляя лямку его тяжеленного рюкзака и снимая его с чужого плеча, — Давай донесу, а то сломаешься. Цыган поднял глаза на меня и покраснел, прикусив губу, затем молча кивнул и пошел рядом со мной. А я будто знал, куда иду. — Куда идти-то? — Просто прямо, там универ мой, – отозвался он. — Ты еще и зубрила, – хохотнул я, поворачиваясь и рассматривая пацана. Красивым он был до обморочного состояния. Я никогда не видел таких красивых людей. В моем мозгу что-то щелкнуло, сердце защемило, я не мог понять, что происходит. — Алекс, – зачем-то представился я своей кличкой. — Эмилиан, – ответил он. Это имя полилось, словно мед, по моим ушам, до того оно было приятным на слух. Он смотрел очень загнанно из-под густых черных ресниц, ожидая в любой момент получить от меня в бубен, потому что знал, какое сейчас время и как относились к таким, как он. Когда мы дошли до его универа, он нашел в себе силы задать мне вопрос. — Мне стоит ожидать, что ты подкараулишь меня где-нибудь и двинешь в морду? – он криво улыбнулся. — Если номер дашь, то не буду караулить, – нахально ответил я, возвращая рюкзак. Так все и закрутилось. Сначала мы смс-ились, а потом часами болтали по телефону. Он был очень умным и начитанным, знал английский язык и мечтал перебраться жить куда-нибудь в Европу. У него была мать и трое младших братьев, одному из которых было всего два годика. Когда заходила тема про отца, он как-то отмахивался и быстро переводил тему. Я же рассказал ему о своей работе грузчиком и родителях алкашах, с которыми оборвал общение сразу после того, как закончил школу. Эмилиан подрабатывал после универа в ларьке, пытаясь помочь матери прокормить семью. Он всегда тяжело вздыхал, когда я спрашивал: «Как мать?». Он все чаще рассказывал что-то о себе, а я все чаще молчал. Мог только иногда рассказать смешные истории из жизни, например, как мы однажды с Тарасом свинтили у деда велик и катались по району, а потом этот дед еще месяц кидался в нас ссаными тряпками. Молчал о том, что ночью, когда Эмилиан спокойно спал, я избивал других людей, ловя от Феликса такую нужную мне тогда похвалу. Молчал о том, что однажды избил до смерти и ограбил человека просто потому, что мне нужно было спустить куда-то свою злость. Молчал о том, что на моей совести было бесчисленное количество покалеченных людей, а мыски моих мартинсов впитали в себя литры чужой крови. Эмилиан предпочитал не расспрашивать меня ни о чем. Мой внешний вид говорил сам за себя, и он прекрасно понимал, кто я. Я был благодарен за то, что он не задавал никаких вопросов. У меня получалось совмещать встречи с Эмилианом и общение с пацанами. Днем я тусовался с ними, выгуливая добермана Феликса, мотался по стрелам и раскрашивал кастетом чумазые лица, а вечерами трахал громкого Эмилиана, который отчаянно просил еще и еще, хлопая своими большими голубыми глазами. Но секс — это меньшее, что мне нужно было. Это была как просто приятная дополнительная опция в нашем общении. На самом же деле я хотел, чтобы я открыто мог ходить с ним рядом, держать за руку, целовать в лоб на глазах у всех и не бояться, что его тронут. Иногда я думал, что хочу взять все свои вещи, схватить Эмилиана за руку и уехать куда глаза глядят, никому не сказав. Начать жить заново, с чистого листа. Я старался, чтобы пацаны не замечали во мне изменений. Все также первым откликался на команду «фас» и кидался разбивать в кровь черномазые лица. Но в какой-то момент я все же дал слабину. — Смотри, бля, цыган, – кивнул в сторону смуглого парня Марк, закатывая рукава бомбера, — Ух, сука, кулаки аж зачесались. — Да забей, Марк, похуй, – опрометчиво выдал я, подмечая, что пацану с натяжкой можно было дать двадцать лет, скорее всего, подросток, к тому же чем-то напоминавший мне Эмилиана. Марк выкатил шары, недоумевая. Сзади подошел Феликс, громко чавкая шавермой. — Алекс, ты ли это?! Что я слышу? – с набитым ртом возмутился он, становясь напротив меня, рядом с Марком. Я не знал, куда себя деть. Покраснел, опустил голову, сжал кулаки, задрав рукава бомбера и молча твердым шагом двинулся в направлении цыгана. В горле стоял ком, а глаза смотрели в пустоту, когда я кастетом выбивал челюсть подростку. Эта ситуация насторожила Феликса, и он принялся внимательно за мной наблюдать. Я старался не показывать, что меня это напрягало, но очень скоро это стало практически невозможным. Я часто стал озираться по сторонам, выглядел несобранным, в драках частенько пропускал удары и получал в морду. Изменения во мне замечали уже все, а не только Феликс. Эмилиан тоже был свидетелем этих изменений, пытался спросить, что не так, но что я ему отвечу? Он был очень эмпатичным и сострадательным человеком, и очень жаль, что на его пути встретился такой ублюдок как я. Эмилиан стал плохо спать и совсем ничего не ел от нервов и постоянного волнения за меня. Он осунулся, побледнел, глаза его потускнели, а губы были постоянно искусаны в кровь. Мне запомнился один вечер. Мы лежали в кровати, я прижимал к себе его тощее тело, крепко сжимая в своих руках и обсыпал горячими поцелуями холодную тонкую шею. И тогда он слезливым голосом сказал: — Я переживаю за тебя, – прошептал Эмилиан, поглаживая мои опухшие костяшки. — А я за тебя, ты совсем ничего не ешь, – ответил я, оставляя на шее влажный поцелуй. — Я попытаюсь это исправить, – тоскливо выдавил из себя он и повернулся ко мне, утягивая в поцелуй. Он целовался очень нежно, неумело, но старательно и отзывчиво. Он всегда любил поглаживать мой бритый затылок и слегка царапать короткими ногтями. Это вызывало во мне мурашки. С ним я чувствовал себя человеком, который способен на хорошие и правильные вещи. Но Эмилиан таял на глазах. Он перестал подрабатывать в ларьке, потому что банально не мог подолгу стоять на ногах. Я не знал, что происходило у него в семье, он частенько оставался у меня, я не задавал никаких вопросов, понимая, что он вряд ли что-то расскажет. Я хотел ему предложить переехать ко мне в съемную однушку, но боялся. Пацаны знали мой адрес и в любой момент могли заявиться. Однажды я увидел, как Эмилиан разглядывал себя в зеркале. На его торчащие ребра, выпирающие тазовые косточки и костлявые ноги было больно смотреть. Моя рука была буквально как его нога, без преувеличений, настолько он был худым. Я подошел к нему сзади, обвивая руками его талию и прижимая к себе, укладывая бритую башку на его плечо, аккуратно так, не сильно опираясь. Я гладил по выступающим ребрам, про себя считая его кости и целовал в затылок. Постоянная паранойя подкосила и меня. Я был уверен, что с минуты на минуту ко мне в квартиру ворвется Феликс с пацанами и посадят меня на инвалидку, а Эмилиана отпинают ногами и изнасилуют всеми предметами, что находились в доме. Из-за параноидальных мыслей я стал еще более вспыльчивым и заводился с пол оборота по любому поводу, стал практически не управляемым, не слышал никого и ничего. В порыве очередного приступа неконтролируемой злости я ударил Эмилиана. Тот рухнул на пол и остался лежать, тихонько хныча и держась за щеку. В тот вечер я хотел повеситься, но Эмилиан вытащил меня из петли. Время шло. С того дня, как я пытался повеситься, мое поведение резко изменилось. Злоба и агрессия ушли, я стал отстраненным и практически не зависал с пацанами в гараже, а про стрелы и речи идти не могло, у меня не было сил не то, чтобы кого-то избить, а банално встать с кровати. На звонки я не отвечал, все время сидел с Эмилианом дома, никуда не выходя. Мы могли сутками ничего не есть, потому что просто боялись выйти из дома. К слову, Эмилиана отчислили из университета, и он окончательно переехал ко мне, сказав, что мать в общем-то не против, а я и не стал расспрашивать о подробностях. К сожалению, иногда нам все же приходилось выходить из квартиры в ближайший магазин, чтобы не подохнуть с голоду. Я отвык от шума улиц, и эта суета давила на барабанные перепонки и вызывала гул в висках. Меня начало тошнить от постоянных нервозов. Эмилиан все это видел и с грустными глазами гладил по спине, когда меня в очередной раз выворачивало от рвоты. Мой организм уже во всю бил тревогу и молил о помощи, но я до дрожи в коленях боялся идти куда-то дальше того самого магазина. Я окончательно оборвал все связи с Феликсом, Гошей, Марком, Тарасом и остальными пацанами. Моя паранойя съедала меня изнутри, я боялся каждого шороха, я боялся за Эмилиана, я боялся, что с ним сделают. Но все, чего мы так боимся, рано или поздно случается. Мы на подсознательном уровне каждый день думаем об этом, день за днем, час за часом, минута за минутой, секунда за секундой, тем самым программируя свой мозг на неизбежность. Мы с Эмилианом вышли из дома впервые за неделю, еда кончилась от слова совсем. Был тихий вечер, солнце почти село, народу на улицах становилось все меньше и ничего не предвещало беды. Но тут из-за остановки показались знакомые лица, и я остановился на месте, пытаясь понять: галлюцинация это или нет. Но осипший голос окликнул меня, и я понял, что это все по-настоящему. — Какие люди, Алекс, ты живой еще что ли? – Феликс подходил вальяжно, по-хозяйски, полностью контролируя ситуацию. Я задышал чаще, сжимая и разжимая кулаки. Я понимал, что не справлюсь с надвигающейся толпой, но показать озлобленный вид нужно было, чтобы совсем не показаться побитой псиной, коей я в принципе тогда и являлся. У Феликса это вызвало лишь усмешку. — Че надо? – огрызнулся я, загораживая спиной Эмилиана. — Че это у тебя сзади, бля? – прищурился Марк, показывая пальцем на черную макушку. Я спиной чувствовал как Эмилиан задрожал, а из его глаз бурным фонтаном хлынули слезы. Он мог убежать тогда, но твердо стоял за моей спиной. — Пройти дайте, – не выдержал я, переводя тему. — Погоди, погоди, Алекс. Представь нам свою черномазую подружку, – глумливо хохотнул Феликс, сокращая расстояние между нами, а пацанам отдавая команду, чтобы обступили нас со всех сторон, замыкая в круге. Эмилиан прижался щекой к моей спине и, закрывая рот рукой, плакал от страха. Нас окружила толпа скинхедов во главе с Феликсом. Марк стоял рядом с ним так, как когда-то стоял я. Четверо человек спереди, трое сзади. Каждый из них осуждающе и ненавистно смотрел на меня. Я был готов биться насмерть только чтобы защитить свою любовь. Я был готов умереть сам, только чтобы он остался жить. — Убейте меня, но только его отпустите, – хрипло произнес я, отходя чуть назад. — Ты посмотри на себя, Алекс, выглядишь, как побитая псина, да ты и одного удара не выдержишь, – высокомерно осадил меня Марк, прижимаясь к Феликсу плечом, демонстрируя свой новый статус. О как, значит теперь его любимая псинка — Марк. — Двуличная ты мразь, Алекс, – качая головой, прохрипел Феликс, брезгливо смотря на меня, — А твоя маленькая подружка знает, что ты, таких как он, ногами забивал до смерти, а? — Феликс подходил ближе, — А твоя маленькая подружка знает, что ты собственноручно прикончил его отца? Я застыл на месте. Эмилиан сзади дернулся и шумно сглотнул. Я чувствовал, как он смотрел мне в спину. — Пиздежь, – оскалился я. — Искалиев Ян Русланович — твой пахан? – Феликс остановился в сантиметре от меня, серьезно глядя мне за спину, на Эмилиана. Он вышел из-за моей спины и встал рядом. Его голова едва ли доходила до моего плеча. Но он гордо поднял подбородок и, смотря Феликсу прямо в глаза, произнес: — Да. Марк прыснул от смеха, а пацаны вокруг шумно засвистели. От такого громкого звука у меня стрельнуло в висках, а в глазах на секунду потемнело. — Ты думаешь, вот так просто взял и свалил от нас, да? Ты думаешь, мы тебя спокойно отпустили, и ты зажил обычной жизнью, позабыв о своем прошлом? Не, Лёх, так не работает. Ты на мушке уже очень давно, и все прекрасно знали, что ты трешься с этим цыганчиком. Да только молчали все, – Феликс осмотрел пацанов, что стояли все так же по кругу. Я начал прокручивать события в голове, чтобы убедиться, что меня натурально брали на понт. — А знаешь почему молчали? Потому что собирали на тебя, чтобы ты понимал за что тебе предъявляют. Ты же знаешь меня, я без оснований в морду давать не буду, ну только есть ты не чурка, – Феликс широко улыбнулся, переводя взгляд на Эмилиана. Тот стоял и смотрел на Феликса, почти не моргая. — Знаешь, у меня с цыганами разговор очень короткий, но я кое-что скажу. Глаза и уши у меня есть везде, так что было нетрудно узнать про тебя кое-какую информацию. Пахана твоего не стало где-то полгода, год назад, так? Эмилиан кивнул, а я стоял, не моргая, и глотал слезы, которые покатились по моим щекам, потому что я, кажется, вспомнил. — Алекс, – позвал меня Феликс, не сводя глаз с Эмилиана. Я повернулся. — Тебе напомнить, как ты около гаража избил цыгана, отобрал у него пакеты с едой, деньги и документы? Хавчик мы все разделили между собой, а документы ты отбросил за ненадобностью. Я затрясся. Меня резко затошнило, а легкие перестали пропускать через себя воздух. Феликс достал из внутреннего кармана бомбера паспорт в черной обложке и протянул его Эмилиану. — Какая же ирония, правда? Когда я впервые увидел твоего цыганенка, я почему-то сразу  вспомнил про ту историю. Уж больно они были похожи внешне, Алекс, тебе так не кажется? – Феликс улыбнулся, переводя взгляд в мою сторону, а меня согнуло напополам и вырвало желчью. Все пацаны тут же отскочили, брезгливо восклицая, и только Феликс не шелохнулся. Эмилиан тощими пальцами сжимал документ в руках, а Феликс большой и злобной тучей нависал над нами, готовясь разразиться ядом. Эмилиан медленно опускался на колени, прижимая паспорт своего отца к груди. Я из последних сил ринулся к нему, сгребывая в охапку и утыкаясь в его черные кудри. Я рыдал навзрыд и умолял его простить меня, но в ответ получал лишь завенящую тишину. Я гладил его по волосам и целовал в макушку, прижимая к себе на глазах у всех. — Прости, прости меня, прости, умоляю... – словно заколдованный вторил я, обливаясь слезами. — Я прощаю, – прошептал он в ответ, бросая на меня взгляд ледяных глаз. Это были последние слова, которые я услышал от него прежде, чем на нас накинулась толпа. И тут моя память обрывалась, я не помню, что было дальше, я не помню насколько больно мне было или не было. Я помню как очнулся от того, что меня повело блевать кровью. Я с кряхтением дышал, не понимая, где нахожусь и живой ли я вообще. Перед глазами — темнота, но я слышал звуки и ощущал под собой что-то мокрое. Я лежал на спине, мои легкие отказывались дышать полноценно, и я кряхтел от каждой попытки вдохнуть воздух. Затем картинка потихоньку начала вырисовываться. Я попытался перевернуться на бок, но это получилось не с первой попытки. Когда я это сделал, то увидел перед собой некогда красивое лицо моего Эмилиана. Я пожалел, что зрение ко мне вернулось. От его лица осталось только слово. Один глаз был выбит, губы разбиты до кровавого месива, половина лица была просто уничтожена, но я слышал, что он еще дышал. Я поразился силе своего маленького мальчика. Он смотрел на меня, не моргая, одним глазом, а я пытался дотянуться до него рукой. Его губы дернулись в попытке что-то сказать, а я, наконец, смог дотронуться до его плеча, трясущейся рукой поглаживая его. Я молился Господу, чтобы он дал мне хотя бы немного сил, чтобы нам помогли, чтобы нас заметили и вызвали помощь. Потом в моей памяти снова был провал. Я помню урывками как мы лежали рядом друг с другом в машине скорой помощи, и как он стонал от боли. Мысленно я был очень рад этому, потому что это означало, что он живой. А дальше начался долгий путь восстановления. Я оклемался довольно быстро, потому что из травм у меня был перелом руки, сотрясение и перелом ребер. Моему Эмилиану повезло меньше. Его лицо сшили по кускам. Он напоминал заштопанную старую куклу, над которой долго и беспрерывно издевались жестокие дети. До конца он так и не пришел в себя. Он не разговаривал, смотрел единственным глазом в одну точку и никого не узнавал. Все это время я навещал его в больнице, пытался с ним разговаривать, но он не реагировал. Я отрастил волосы и избавился от всех вещей, которые связывали меня с моим прошлым. Снова устроился на работу грузчиком и пытался жить как нормальный человек. Эмилиана перевели в психушку. Я навещал его каждый день, пытался забрать себе, но мне не давали такого права, обосновывая это тем, что я ему никто. От медперсонала старой больницы я узнал, что семья Эмилиана уехала из страны и у него никого тут не осталось. Я был виноват во всем. Это из-за меня его изуродовали, это из-за меня его лишили права на нормальную жизнь, это из-за меня он вынужден жить в психушке, не осознавая, что происходит. Я не смог построить свою личную жизнь. Да мне и никто не нужен, кроме него, пусть даже он совсем не узнавал меня. Эмилиан все еще оставался человеком, которого я любил. Я стабильно навещал его и подолгу молча сидел рядом, поглаживая по руке. Это было позволительно, потому что он был не буйным пациентом. Я все еще пытался с ним разговаривать, рассказывал о том, что происходило в моей жизни, что я делал, что читал. Я говорил ему, что люблю его. В ответ он всегда сжимал и разжимал пальцы в вялый кулачок. Так он давал понять, что слышал и понимал эти слова. Тогда я думал, что это хороший знак, но очень быстро оказался не прав. В один день мне позвонили и сообщили, что Эмилиан умер во сне со сжатым кулачком. Это сказали как бы между прочим. Говорят, что во сне умирают только те, кто были особо любимы Богом, и я был рад, что Эмилиан не страдал. Тяжелая вышла история. Пишу я все это, чтобы уберечь людей от самих себя, чтобы они понимали, на что возможно могут обрекать других людей. Я обрек своего любимого человека на инвалидность, одиночество и смерть. И я ненавижу себя за это. За всю жизнь я не сделал ничего хорошего. Всю свою молодость я систематически занимался сознательным причинением вреда другим людям, не виновным в том, что они были другой национальности. И сполна был наказан за это. Что случилось с пацанами — я не знал. Знал только, что Феликс женился, а Марк уехал в Англию. Видимо, у них жизнь сложилась куда лучше, чем у меня. Я не оставил после себя ничего, у меня нет семьи, у меня нет детей, хорошей работы, своего жилья. Я ничего не добился, зато остался в чьих-то воспоминаниях тем самым разъяренным Алексом, который мысками Мартинсов ломал носы ни в чем не повинным людям. И я заслужил быть таким воспоминанием. Печально осознавать, что в мире существуют такие история, как моя. Но они нужны, чтобы люди учились на чужих ошибках. Я ошибся, когда полез в петлю вместо того, чтобы решительно собрать все вещи и увезти любимого человека подальше. Но сейчас я точно не ошибусь. Прости меня, Э.