Just (Don't) Think About It

Он знает, что все и должно быть так — жестко, грубо, откровенно; Сириус привязывает его веревками к изголовью кровати и велит лежать. Регулус так бесконечно измотан, что уже не может ничего другого, даже если бы захотел: он устал, он видит только зимнюю тьму перед глазами, в его голове мысли гудят и беснуются, как снежная буря за окном. Пятый курс, экзамены, обязанности префекта, квиддичная команда — он ничего не успевает, он плохо ест и почти не спит ночами. Он путает расписание и пропускает лекции, и его отчитывает Слагхорн; Слагхорн пишет матери, и мать кричит. Он сдает дурацкое, бессмысленное эссе по трансфигурации, он получает какую-то кошмарную отметку — и мать кричит на него снова. Он проигрывает матч, потому что падает с метлы от головокружения — и мать кричит, мать кричит на него, мать все время так кричит... — Все хорошо, Рег, я здесь, — тихо говорит Сириус, поглаживая и целуя внутреннюю сторону его умоляюще раскинутых бедер. — Уверен, что хочешь попробовать? Можем остановиться, если передумал. — Нет, нет, пожалуйста... — шепчет Регулус, в полубреду оплетая пальцами грубые узлы и натягивая веревки. — Сделай это со мной. Больше не могу. В комнате темно, свечи оплыли и угасли, ледяной очаг камина запорошен золой, где-то в холодной обветшалой трубе мечется и глухо завывает декабрьский ветер. Далеко в городе горят огни, но слепые от ночи окна дома залеплены снегом, и кажется, что мира за ними нет. Сириус гладит его хлыстом с жестким наконечником по напряженному до спазмов животу, по обтянутым сухой кожей ребрам грудной клетки, по выступающим, болезненно обрисовавшимся от усталости линиям тазовых костей. Регулус чувствует себя таким беспомощным и распластанным, словно еще живая бабочка, наколотая на булавку в стеклянной витрине: он не может пошевелиться, но обостренными от агонии нервами воспринимает всё вокруг себя. Сириус приподнимает его согнутые в коленях ноги и раздвигает ягодицы, очерчивает острием хлыста туго зажатое колечко мышц, гладит чувствительную кожу рядом — а потом размахивается и с силой бьет по обнаженному бедру. Он не помнит, что происходит дальше. Он не помнит, что стонал и сколько раз кончил той ночью. В его голове все слилось в боль, свист хлыста и темноту — остались лишь короткие проблески воспоминаний, как те вспышки, когда несешься в ревущем, раскачивающемся на рессорах поезде сквозь ночной буран и окна выхватывают на мгновение слепящий свет фонаря. Он лежит, раздвинув ноги, Сириус грубо гладит его хлыстом по яичкам и саднящему от возбуждения члену, опускается ниже, проталкивается тонким острием в напряженный сфинктер. Сириус приказывает не двигаться, но Регулус не может, он безумно насаживается и насаживается, и Сириус говорит: — Мне не нравится, как ты ведешь себя, Регги, — и Регулус кончает. Он стоит на четвереньках, опустив меж привязанных рук голову, влажные от пота волосы липнут к лицу, лоб касается простыни. Сириус бьет его по спине, по дрожащим бедрам и ногам, цедит: — Ты знаешь, за что я тебя наказываю, Рег? — и он кричит: — Да! Да! Да! Еще! — и снова изливается. В перерывах Сириус бережно обтирает его грудь и живот, кладет подушку под голову, придерживает за затылок и вливает в рот глоток огневиски. Он настойчиво повторяет: — Рег, давай, открой глаза. Мне нужно, чтобы ты говорил со мной. Все хорошо? Ты в порядке? Ну же, Регги, скажи, если надо остановиться. Но он не хочет останавливаться, ему нужно вытолкнуть из себя эту боль, эти унижения и стыд, которые он молча загонял в себя все время, он хочет выстрадать их сейчас, снова, но — в постели под хлыстом, чтобы больно, хорошо, накажи меня, бей меня, я дрянь, я не достоин, пожалуйста еще больше сильнейсильнейсильней да! да! да! Когда Сириус тянет его за волосы, заставляя прогнуться в пояснице, и жестко трахает ручкой хлыста, — он уже способен только беспрерывно всхлипывать и скулить. Он толкается, принимая на всю длину, и член прижимается к животу и пульсирует, и все тело горит, и это предел его разума и за ним обрыв и тьма. Он ничего не знает дальше, он помнит только — потом, как лежит на коленях у Сириуса, весь в следах побоев, в поту, в потеках семени на животе и в крови, лежит и сотрясается от сухих рыданий, а брат осторожно гладит его по волосам. — Все хорошо, Регги, — убаюкивающе шепчет он. — Все уже закончилось. Вот так. Тш-ш-ш, ну же... Ты справился, ты молодец, я очень горжусь тобой. — Сириус... — стонет он, вжимаясь в него всем телом. — Только не бросай меня, не надо, никогда не уходи. Я не... не выдержу, если тебя не будет... — Я не уйду, — говорит он. И мысли рассыпаются и пропадают.