Комната для съёма

Во всём был виноват Чан. Это он два года назад предложил Минхо снять квартиру ближе к центру, чтобы тот не тратил кучу времени, добираясь до работы из спального района, где жил, а потом обратно. Идея показалась разумной. Минхо работал барменом по графику «заработай себе инфаркт к сорока годам» и иногда отрубался прямо в вагоне метро, рискуя оказаться ограбленным и прирезанным — а иногда надеясь на это. Тогда можно было бы с утра не просыпаться и вообще избежать многих жизненных неурядиц. Идея показалась разумной, как и почти всё, что исходило из уст Чана, не считая некоторых текстов его песен для молодёжного сегмента рынка. Он работал в звукозаписывающей компании и после работы обычно… тоже работал, но записывая уже собственную музыку вместе с Чанбином, с которым они снимали квартиру. Идея казалась разумной ровно до момента, когда Минхо открыл первый попавшийся сайт с арендными предложениями. В лучшем случае он мог позволить себе только облезлое, кошмарно тесное помещение, демонстрацией которого следовало бы объяснять значение слова «клаустрофобия». Мрачнея с каждой новой страницей, Минхо хмуро просматривал варианты. Арендодатели требовали какие-то баснословные деньги за то, где не хотелось жить, даже если бы платили ему. Был ещё один вариант. Неизвестно хуже или лучше, чем находиться в месте, где душевая кабинка стояла прямо на кухне, а, чтобы в спальне поместился шкаф, требовалось убрать оттуда кровать. Найти себе соседа. Совместное проживание было его страшным кошмаром ещё со времён студенческого общежития. Именно так они познакомились с Чаном — и вот, что и требовалось доказать, спустя столько времени Минхо по-прежнему никак не мог от него отделаться. Может, его спальный район был не так уж плох? — Въезжай к нам с Чанбином. У нас же есть третья комната, пусть и небольшая. Правда там сейчас типа спортзала, но мы найдём, куда всё это деть, — сказал Чан, когда они в одну из пятниц собрались в каком-то баре. Несмотря на профдеформацию Минхо любил в них ходить, особенно, если смешивал напитки и обслуживал клиентов не он. В городе постоянно открывались новые места, где можно было действительно неплохо отдохнуть либо хотя бы поржать со странных вычурных названий коктейлей или формы несчастных сотрудников. На прошлой неделе они оказались в заведении, где на барменах были только тесные кожаные штаны и портупеи. Оставалось молиться, чтобы Джуён, хозяин бара, где работал Минхо, не решил вдруг перенять опыт коллег, как он это называл, когда пиздил чужие идеи, и не заставил их выходить на смены в чём-то подобном. — Ну уж нет, — возразил Минхо, вглядываясь в извивающиеся под музыку тела. В этот бар иногда приглашали местные группы, но сегодня играл какой-то диджей. Можно было бы пойти потанцевать, сбросить напряжение, с кем-нибудь познакомиться. Прошедшая неделя вышла тяжёлой, и ему до жути хотелось трахаться. — Мы же не в каком-нибудь дебильном ситкоме, чтобы и жить, и свободное время проводить вместе. Да и три взрослых мужика в одной квартире — это какой-то пиздец. — Тогда найди себе кого-нибудь, чтобы снимать вместе, — подпивший Чанбин озвучил очевидное с таким видом, будто совершал научный прорыв. — Мы с Чаном даже на еду и всякую бытовую хрень пополам скидываемся. Очень удобно. Минхо вздохнул. Как будто это было так просто. Не то чтобы он не был в курсе о существовании различных сайтов и групп в социальных сетях, где люди искали себе соседей для совместного проживания, но это казалось чем-то… непредсказуемым. Как он должен был убедиться, что у человека, который будет постоянно находиться в соседней комнате, пользоваться теми же вещами и техникой, всё в порядке с финансами, жизнью, а главное, блять, — с головой? Может, он слишком много думал. Может, он смотрел слишком много тру-крайма, пытаясь расслабиться перед сном. — Может, мне в целом не стоит переезжать, — Минхо поставил на стол пустой стакан. Здешний лагер оказался довольно неплохим. Ему хотелось выпить ещё, но было уже довольно поздно. — Меня устраивает нынешняя квартира, пусть она и далеко от центра. Зато ни с кем не нужно делить своё личное пространство. В целом это тоже… удобно. — Да какое удобно? Минуты через три ты скажешь, что тебе уже пора, потому что метро скоро закроется, а ведь мы могли бы посидеть ещё, — возразил Чан. — Не говоря уже о том парне, на которого ты пялишься полвечера. Ты мог бы позвать его к себе, если бы жил где-то недалеко, но приглашать кого-то в те ебенища, где ты живёшь, можно только после свадьбы. — Реально, — влез Чанбин. — Даже мы у тебя ни разу не были с того дня, как помогали с переездом. Слишком долго добираться. Я вообще не понимаю, как ты катаешься туда-обратно чуть ли не каждый день, к тому же после ночных смен. Минхо поморщился. Пожалуй, они были правы, но ему не нравилось это внезапное давление, ещё и с двух сторон. И как вообще Чан умудрился отследить, на кого он поглядывал? Невысокий смазливый парень на танцполе призывно крутил бёдрами и не такой уж украдкой бросал на Минхо призывные взгляды. Его, конечно, можно было бы зажать где-нибудь здесь, в тёмном углу, но этого бы не хватило, чтобы удовлетворить нарастающее внизу живота желание. Большее, чем секс. Скрутить его, подчинить, взять полный контроль над каждой реакцией чужого тела, а не просто присунуть за щёку в туалетной кабинке. Но даже на это времени уже не оставалось. Метро закрывалось через двадцать минут, а вести незнакомца в мотель, утром тащиться домой, а потом снова ехать на работу в ночную смену совсем не хотелось. — Ладно, хрен с вами, — сказал Минхо, поднимаясь на ноги, и отвернулся от танцпола. — Поищу я себе соседа. *** Первая соседка, Сохи, была ничего. Мрачноватая, неприветливая и угрюмая — иногда Минхо казалось, что это его отражение, переступившее раму зеркала, только идентифицирующее себя как женщина. Она работала удалённо, иногда приводила к себе подруг и ещё реже — парней. Они практически не разговаривали, только кивали друг другу, пересекаясь на кухне или в прихожей. У неё можно было стрельнуть сигарету, когда не хотелось тащиться до круглосутки, или заказать вместе доставку, чтобы вышло дешевле. Новая квартира, хоть и была далека от идеала, его полностью устраивала. Хозяин позволил заменить отклеивающиеся пожелтевшие обои в спальне, не возражал против покупки шкафа вместо старого, куда не вмещался даже такой немногочисленный гардероб, как у Минхо, но завести животных всё же не разрешил. В отместку Минхо курил прямо на кухне, хотя изначально планировал выходить на улицу или хотя бы на уличный балкон. Плюсов было намного больше. Дорога до работы сократилась втрое, синяки под глазами, располагающиеся там хронически, начали светлеть и уменьшаться, и Минхо мог вместо «к тебе или в мотель?» уверенно сказать случайным красавчикам, встреченным в клубе, «ко мне» и уже через каких-то двадцать минут втрахивать их в свою кровать. Спустя полгода спокойной жизни, к которой он слишком быстро привык, Сохи съехала без объяснения причин, потому что разговаривать о личном они так и не начали. Так в жизни Минхо пропало везение и появился Джисон. Тот изначально насторожил его своим припизднуто счастливым видом, но остальные потенциальные соседи отпугивали ещё больше. Правда, как показало время, надо было соглашаться на них. Джисон из ничего умудрялся создавать вокруг себя хаос и шум. Даже если Минхо демонстративно обрывал разговор или игнорировал прямой вопрос, тот принимался что-то напевать, бормотать сам себе под нос и себе же отвечать, причём, почему-то с британским акцентом. Либо барабанить по столу пальцами, стучать ложкой об стенки кружки, в принципе отбивать какой-то только ему понятный ритм любыми подручными средствами. Днём Джисон был офисным работником, а ночами, да и вообще в любое свободное время, которого у него почему-то водилось в избытке, — музыкантом. На этой почве он сошёлся с Чаном и Чанбином, которые вообще-то были друзьями Минхо, а потом съехал к ним, чтобы вместе записывать демки сомнительного качества. Для него свободную комнату даже не пришлось переделывать, потому как его устраивало спать где-то среди тренажёров, а то и на каком-либо из них. Всё в его переезде Минхо тоже устраивало, кроме одного. Ему требовался новый сосед. Желательно, как можно скорее, чтобы не пришлось в следующем месяце спускать на съём существенную часть зарплаты. Тратить деньги, заработанные скучным трудом, на скучные цели казалось нечестным. Хозяин дал ему неделю на то, чтобы найти соседа своими силами, а после грозился заняться этим сам. Этого никак нельзя было допустить. Заявок на осмотр квартиры поступило не то чтобы много. По такой стоимости большинство предпочитало снимать целую квартиру, без соседей, пусть и в отдалённых районах города. С одной стороны, Минхо их прекрасно понимал. Ему тоже хотелось жить одному, в тишине, не деля ни с кем ванную или кухню. С другой же, он уже не мог снова тратить столько свободного времени, и так едва ли остающегося после работы, на путешествия туда и обратно, он ведь даже не был чёртовым хоббитом. Из всей предоставляемой в анкетах информации больше всего Минхо интересовали две графы — возраст и род деятельности. Ему всего лишь хотелось жить с кем-то нормальным. Не слишком юным, не слишком пожилым. Не семейным. Не тем, кто совмещает учёбу с работой, не успевая ни то, ни другое. С тем, кто может позволить себе траты на аренду ежемесячно, не выдумывая причины для отсрочки оплаты. С тем, кто не принесёт проблем. «Хван Хёнджин. Возраст: двадцать два года. Род занятий/профессия: студент архитектурного факультета, модель». Глаза задержались на последней строчке. Минхо фыркнул. Мало того, что студент, так ещё и модель. То есть, другими словами, тот, у кого никогда не будет денег ни вовремя, ни позже. Зато будут одногруппники, которым лень тащиться до общежития, а значит, они начнут оставаться здесь, устраивая шумные попойки. Будет ненормированный график, который наложится на его собственный, временами абсолютно непредсказуемый. Минхо вздохнул. В анкете этого Хвана было указано, что он готов заехать день-в-день, если его кандидатуру одобрят. Один из других потенциальных соседей находился в командировке и вернулся бы только через две недели — слишком долго. У довольно приятной девушки был кот — сразу мимо. Мужчина лет сорока крайне бандитской наружности в качестве профессии указал «свой бизнес», не конкретизируя область деятельности. Чутьё подсказывало Минхо, что однажды утром, соседствуя с такой личностью, он не досчитается почки. Хван Хёнджин, значит. Минхо перевёл взгляд на его фотографию. С неё на него смотрело привлекательное, самодовольно ухмыляющееся лицо. Красивый, сука. Напоминающий чувственные, полные страсти полотна средневековых художников. Над подобным лицом должны были бы виться кудри, его обрамляя, но нет. Волосы Хёнджина оказались сбритыми чуть ли не под ноль. Вернулся из армии? Вышел из тюрьмы? Требования его модельного агентства? Если он, конечно, не напиздел в анкете насчёт профессии. С такими губами и блядским прищуром дорога ему, пожалуй, была скорее на сайт эскорта. Может, это он и прикрывал, так называемым, моделингом. Минхо прикурил и начал набирать ответ на его заявку.

***

Хёнджин пришёл с таким видом, будто вообще всем в этом мире делал одолжение своим в нём присутствием. Короткие тёмные волосы, отрастающие из базз-ката. Смазливое, но мужественное лицо, непостижимым образом сочетающее в себе резко очерченный угол челюсти и мягкие округлые линии носа и губ. Ох, чёрт, эти губы… Разувшись, Хёнджин небрежно сдвинул кеды в сторону и стянул джинсовку. Под ней он был в свободной майке, открывающей крепкие плечи и руки, которые прежде Минхо видел только в аниме или у статуй, если его затаскивали на экскурсию в музей. Какое-то внезапное блядское совершенство. Эти самые статуи всегда нравились ему расколотыми, пострадавшими от времени и усилий людей, не способных созидать. — Не думал, что смотр квартиры подразумевает то, что в этой самой квартире будут осматривать меня, — усмехнулся Хёнджин, даже не поздоровавшись. — Может, мне ещё раздеться? Через тонкую ткань и так торчали соски, джинсы висели на самых тазовых косточках. Если бы он поднял руки, Минхо не сомневался, под задравшейся майкой показалась бы резинка какого-нибудь пафосного нижнего белья и дорожка уходящих за неё тёмных волос. Минхо фыркнул и даже не подумал отвернуться, пусть даже в самом деле пялился. Этот Хван три секунды как здесь — и уже демонстрирует характер, хотя должен, блять, кланяться в пол и заверять, что постарается быть лучшим соседом. В животе заворочалось что-то опасное и жгучее. — Я же должен убедиться, что не пускаю к себе в дом какого-то маньяка или психа, — сказал Минхо и развёл руки в стороны. — Ты тоже можешь на меня посмотреть. На нём была футболка с выцветшим принтом и шорты. Ничего особенного, но Минхо прекрасно знал, что привлекателен, даже в таком виде. А, может, особенно в таком. Футболка, несмотря на свободный крой, обтягивала грудные мышцы, над которыми он усердно трудился в спортзале. Длина шортов не скрывала крепкие бёдра, благодаря которым — и дикому количеству кофеина — он выдерживал эти дикие смены в баре. На одно крохотное мгновение ему показалось, что Хёнджин смутится и отвернётся, но тот, судя по всему, не был обременён таким лишним моральным багажом как стыд. Хёнджин действительно смотрел. Сначала глаза в глаза, прикусывая усмешку на губах, каких-то невозможно розовых и припухлых, словно ему только что надавали в рот. Скользнул взглядом ниже по телу Минхо и задержался то ли в области паха, то ли бёдер, а потом также неторопливо вернулся к лицу.    За свою жизнь Минхо повидал много красивых парней и ещё больше — наглых, но в Хёнджине эта смесь достигала какой-то взрывоопасной концентрации. Его до одури захотелось усмирить. Оттеснить к стене, упереть локоть ему в горло, чувствуя, как оно трепещет под нажатием, а свободной рукой сжать его пах, вызывая приглушённый стон. Только вот, наверняка от этого дерзкий огонь в глазах Хёнджина разгорелся бы только сильнее. Минхо ощутил выступающий по спине пот. Ему вдруг стало жарко. Коридор в квартире был маленький и тесный. Хёнджин продолжал безотрывно на него смотреть, почти не моргая, хотя лучше бы перевёл свой взгляд… да куда угодно. Хоть на эти трещины под потолком, с которого иногда сыпалась извёстка, если слишком сильно хлопать входной дверью. — Есть какие-то правила проживания? — вдруг спросил он, видимо, решив вернуться к обсуждению съёма. Минхо пожал плечом, пытаясь прийти в себя. Он нередко испытывал влечение с первого взгляда, но настолько яростно ощутимое — впервые. Блять, всего какая-то пара усмешек и взглядов, а у него почти встал. — Всё стандартно. Никаких животных, шума после десяти вечера, тусовок. Никаких наркотиков,— начал перечислять он. — Ремонтные работы по согласованию с хозяином квартиры, если хочешь, чтобы он возместил расходы в счёт арендной платы. Если всё устраивает, то хозяин готов подписать договор на следующей неделе. Вообще он живёт в Японии и не достаёт, но иногда приезжает по каким-то своим делам. — Окей, — кивнул Хёнджин. Он снова кривовато усмехнулся, из-за чего на его щеке выступила ямочка. — А что насчёт твоих правил? — Моих? — переспросил Минхо. — Ну, есть ли у тебя какие-то требования к потенциальному соседу? — Хёнджин подошёл ближе, оставляя между ними намного меньше пространства, чем обычно бывает у двух незнакомых людей, если это не общественный транспорт в час-пик. — Не хотелось бы причинять тебе неудобства. «Ты уже», — почти произнёс Минхо. Ты весь — сплошное неудобство. Сердце вдруг забилось быстрее и отчётливее. Хёнджин был выше, хоть и ненамного. Эта разница в росте могла бы подавлять, если бы не плутливый блеск в глазах Хёнджина, не его расширенные, как у пьяного, зрачки. Его самого вело. Минхо чуть было не отступил назад, но принудил себя остаться на месте. Ещё чего не хватало. — Оплата твоей половины аренды всегда вовремя. Никаких «ой, мне задержали зарплату, но я обязательно скоро отдам». Не можешь платить — вылетаешь. Далее, порядок в квартире. На твою комнату мне похуй, но в местах общего пользования убираемся по очереди или сбрасываемся на клининг. Тишина. Я работаю по сменам и терпеть вечеринки с кучей пьяных тел дома не намерен, — отчеканивая каждое слово, Минхо подался вперёд и практически упёрся Хёнджину в грудь. Играть в эту игру могли двое. — И ещё кое-что. Никаких внезапных дополнительных соседей. В комнате живёшь только ты. Если кто-то иногда остаётся на ночь — окей, у нас у всех есть потребности, но не так, что этот кто-то не съёбывает на утро. А то и вообще я начинаю видеть её здесь каждый день. Хёнджин склонил голову набок, улыбаясь. Его улыбка была похожа на оскал молодого, но опасного хищника, вступающего в схватку, только если был уверен в её исходе. — Меня всё устраивает, — сказал он. — Но никакой «её» не будет. Я сплю с парнями. Сразу предупреждаю, если это вдруг проблема. Напряжение в воздухе стало практически осязаемым. К нему можно было бы прибить табличку «не влезай — убьёт», но с самого детства такое Минхо только влекло. — Я тоже сплю с парнями, — произнёс он. Ему срочно требовалась сигарета, хотя перед самым приходом Хёнджина он как раз выкурил одну, но это было словно вечность назад. — Так что это не проблема. Минхо ещё не представлял, насколько ошибался. Хёнджин влетел в его жизнь так стремительно, словно выжимал газ, оказавшись на скоростном шоссе. Минхо мог бы провести другие аналогии. С болезнью, пробирающейся в организм, или плесенью, незаметно расползающейся по дому, но Хёнджину это совершенно не подходило. Он напоминал ещё одну стихию, новую и в то же время древнейшую из всех, прежде не известную человечеству, которая совершенно не поддавалась внешнему воздействию. Он не пытался подружиться, не пытался стать частью будней Минхо, но пролез в каждую их составляющую. В квартире пахло им. Терпкостью парфюма и чем-то ещё, неуловимым, оседающим в горле. Минхо никак не мог разобрать. Наверное, это был собственный запах кожи Хёнджина. Полки в ванной были заставлены его средствами для волос и кремами. Минхо злился, пока сдвигал их в сторону, чтобы уместить где-то хотя бы свою пену для бритья, и не мог не представлять, как Хёнджин выбирается из душевой кабинки, весь распаренный и мокрый, принимается намазываться лосьоном, глядя в запотевшее зеркало. Наверняка Хёнджин был из тех, кому нравится смотреть на любую отражающую поверхность. Его чертежи, карандаши, странные инструменты, похожие на пыточные, занимали половину кухонного стола. В комнате Хёнджина стола вообще не было, поэтому он часто занимался именно на кухне. Это раздражало. Но когда Минхо возвращался посреди ночи с работы, уставший и злой, порой заставал Хёнджина склонившимся над очередным чертежом и был не силах просто пойти спать. Пальцы Хёнджина, красивые и длинные, разглаживали шероховатую поверхность бумаги, глаза щурились, примеряясь к аккуратно проведённой линии. Минхо не задавал вопросов, лишь наблюдал, выдыхая дым в приоткрытое окно, чтобы у него был повод там находиться, хотя он всегда выкуривал сигарету возле подъезда, прежде чем подняться домой. Иногда Хёнджин переводил на него взгляд и улыбался одними уголками губ, словно обо всём знал. Вот только о чём? — А ты чем занимаешься? — спросил Хёнджин в одну из таких ночей. Минхо запихал окурок в пустую бутылку из-под пива, заполненную почти до горлышка. Джисон как-то подарил ему на день рождения настоящую пепельницу, в виде кошки, но у Минхо рука не поднималась затушивать сигареты об кошачьи морды, даже если те были стеклянными. — Как-то поздновато спрашивать, нет? — хмыкнул он. — Если я глава мафии или сутенёр, то ты уже попал. — Из оружия в квартире только довольно тупой нож. Сомневаюсь, что им даже хлеб можно нарезать, —Хёнджин закатил глаза. — Да и не замечал среди твоих вещей леопардовой шубы, так что сутенёр из тебя тоже так себе. Когда он вообще успел изучить его одежду? Что ещё из его вещей он видел? Сегодня Хёнджин не занимался никакими чертежами, а лишь выделял что-то маркером в своих конспектах. Для хронического распиздяя с бриллиантовой ложкой в белоснежном оскале, каким он показался при знакомстве, Хёнджин довольно много учился. В остальное время он где-то пропадал. Наверное, работал. Моделью ли? Минхо не спрашивал. Он не испытывал нужды задавать вопросы, чтобы узнать Хёнджина получше, но тот сам вдруг нарушил это их негласное обоюдное решение ничего друг у друга не спрашивать. — Я бармен, — сказал Минхо. — Серьёзно? — бровь Хёнджина, выбритая посередине, изумлённо изогнулась. — Хотя… тебе, в принципе, подходит. Вечно ходишь в чёрном, круги под глазами от недосыпа, разбираешься в сортах пива, хотя обычно все предпочитают побольше и подешевле. Только, знаешь, у барменов обычно есть татуировки. — С чего ты решил, что у меня их нет? — выслушивая описание самого себя, так небрежно срывающееся с чужих губ, Минхо скрестил руки на груди. Хёнджин скользнул взглядом по его телу сверху-вниз, словно пытался просканировать через одежду. Минхо нисколько бы не удивился, если бы тот сейчас подошёл и задрал ему футболку, лишь бы угомонить свой интерес. У него действительно было тату. Правда, чтобы рассмотреть его полностью, снять пришлось бы не только верх. — Оу, — Хёнджин остановил взгляд где-то в области его шортов. — Надеюсь, это бабочка на лобке. Минхо щёлкнул зажигалкой. Курить вторую подряд ему не хотелось, но и уходить тоже. — Ты угадал наполовину.

***

Ночные разговоры вошли в привычку. — Минхо, пойдём за сигаретами, — предлагал Хёнджин, без стука заваливаясь к Минхо в комнату около полуночи. — У тебя наверняка кончились. На это Минхо было нечего возразить. Чаще всего к этому часу, если он находился дома, у него оставалось не больше пары сигарет. Конечно, можно было бы протянуть до утра, а потом купить пачку, спустившись к магазинчику возле соседнего подъезда, но. Ему, блять, нравилось. Нравилось ходить с Хёнджином до другого магазина, работающего круглосуточно, говорить ни о чём или просто молчать. Иногда, когда они шли плечом к плечу, по узкой части тротуара перед светофором, рука Хёнджина задевала его собственную — намеренно или случайно — и Минхо чувствовал что-то. Словно его окутывало жаром, не согревающим тёплым чувством, а испепеляющим дотла, до самого основания. Тогда он пропускал Хёнджина чуть вперёд, хотя это помогало мало. Нет, это не помогало вообще. Ведь так ему открывался вид на его по-мальчишески вихрастый затылок, контрастно крепкую шею и широкий разлёт плеч. Ниже Минхо старался не смотреть, но всё равно смотрел. Спина переходила в на редкость узкую талию и округлые, сочные ягодицы, которые хотелось сжимать и мять. Может, даже укусить. Раньше его особо не привлекало подобное телосложение, но что-то пошло не так. Когда? Почему? — Хён, ты где там застрял? — окликнул его Хёнджин, с ухмылкой оборачиваясь через плечо, словно читал каждую из этих мыслей. «В тебе, я бы хотел застрять в тебе. Толкаться между твоих бёдер так сильно и так долго, пока ты не начнёшь скулить». Минхо знал, что Хёнджин бы не стал. Не тот характер. Даже кончая, закатывая от удовольствия глаза, он наверняка издавал низкие хриплые стоны. Но желание от этого не угасало. Минхо просил на кассе сигареты и потом минут двадцать ждал, засунув руки в карманы, пока Хёнджин сгребал в корзинку всякие сладости, которые поглощал в невероятных количествах. На нём это никак не отражалось. Либо между занятиями и съёмками он зависал в спортзале, либо тратил калории иначе. — Так ты правда модель? — спросил Минхо как-то. Круглосуточный магазин у дома закрылся на ремонт, и теперь им приходилось ходить в тот, который находился в другом районе. Дорога занимала чуть ли не вдвое больше времени, но Минхо не жаловался. — Не в таком пафосном смысле, который обычно вкладывают в это слово, — сказал Хёнджин, поворачивая кепку козырьком назад. Так он скорее выглядел как человек, зарабатывающий деньги, вжимая заточку в горло других людей, которым не посчастливилось его встретить ночью на улице. — Никаких громких брендов и показов в Милане или, там, Париже. В основном каталоги для локальных магазинов. Тот ещё сучий ад на самом деле. Потом хочется только лечь и никогда не просыпаться. Ещё бывают рекламные ролики. С этим когда как. Иногда съёмки проходят очень быстро, буквально несколько часов — и ты свободен. Иногда приходится переснимать по сто раз, если заказчик попадается доёбистый. Но в целом плевать, пока могу с этих денег оплачивать учёбу и жильё. Особенно имея такого соседа. Хёнджин состроил дурашливое, полное восхищения лицо. — Тогда разве ты не должен сидеть на диетах или типа того? — проигнорировал его выпад Минхо и, содрав плёнку с новой пачки сигарет, вытянул одну зубами. Он бы и сам хотел иметь Хёнджина. — Намекаешь на то, что я не в форме? — Хёнджин усмехнулся. Всю неделю стояла невыносимая жара. На нём были свободные серые спортивки и очередная майка с глубокими проймами, которая больше обнажала, нежели прикрывала. На ней большими буквами было написано “dangerous when wet”, и, чёрт, надпись не лгала. Пот выступил на лице и шее Хёнджина, стекая за растянутый воротник. Прежде вспотевшие люди не вызывали у Минхо никакой отдельной эмоции, кроме брезгливости, если те при этом не подозревали о существовании душа и дезодоранта, но взмокший Хёнджин с поблёскивающей, словно покрытой глазурью, кожей заставлял его испытывать какое-то ненормальное влечение. — Я просто думал, что модели обычно придерживаются специального питания. Типа ни черта не жрут или едят только полезные продукты, если снимаются для спортивных изданий, — Минхо уже пожалел, что вообще начал этот разговор. На моделей и их стиль жизни ему было откровенно похуй. — Ну типа пять литров воды в день и много белка. Уголки губ Хёнджина сдвинулись ещё выше. Теперь он откровенно забавлялся. — О, хён, поверь, я употребляю достаточно белка, — сказал Хёнджин и ткнул языком в щёку изнутри, чтобы донести свой посыл наверняка. Минхо поднёс зажигалку к сигарете и затянулся, используя это как возможность не отвечать. Он бы и сам надавал Хёнджину по самые гланды, но пока не представлял, как к нему подступиться.

***

— Какого хрена ты тут забыл? — спросил Минхо, открывая дверь в свою комнату. Хёнджин развалился на его кровати в одних шортах и не выглядел ни застигнутым врасплох, ни смущённым. Минхо и раньше подозревал, что тот наведывается к нему в его отсутствие. Вещи иногда лежали не на тех же местах, где он их оставлял. Раскрытые книги оказывалась на других страницах — видимо, Хёнджин читал, пока ему не наскучивало, и даже не пытался долистать до нужного места, чтобы себя не выдать. Может, он делал это специально. Может, он хотел, чтобы Минхо знал. — Такого правила не было, — заявил Хёнджин, подпирая щёку ладонью. Они не виделись три дня. Сначала Хёнджин сдавал какой-то экзамен, судя по конспектам, над которыми он засиживался на кухне допоздна, а потом уезжал на съёмки. — Чего? — оторопел Минхо. Ноги гудели. Он так вымотался на работе, выслушивая слезливые истории о всех прежних отношениях одного пиздецки любвеобильного клиента, пока замешивал ему очередной коктейль, что сейчас мечтал только занять горизонтальное положение и уснуть. Его взгляд всё же пробежался по оголённой спине Хёнджина, которая могла бы так красиво выгибаться, пока сам он бы кончал, но наваждение быстро рассеялось. Усталость была сильнее. — Правила совместного проживания. Чистота, тишина и прочая хуета. Среди них не было запрета на то, чтобы приходить к тебе в комнату. — Наверное, потому что это само собой подразумевалось? — огрызнулся Минхо, принимаясь снимать чёрную форменную рубашку, тесноватую в груди и плечах. В ней было неудобно работать, зато она обеспечивала ему щедрые чаевые от тех, кто мечтал трахнуться с барменом. — Вот ты можешь заходить ко мне, когда угодно, — проигнорировал эти слова Хёнджин, пристально наблюдая за движениями его рук, расстёгивающих пуговицу за пуговицей. — У меня никаких секретов нет. И запертых ящиков, кстати, тоже. Минхо застыл. У него не было ничего особо ценного, кроме макбука и пары брендовых шмоток, но их в нижнем ящике комода, единственном запирающемся, он и не хранил. Не мог же Хёнджин до него добраться? С тех пор, как они съехались, ключ Минхо всегда носил с собой. — Хёнджин, — тихим вкрадчивым голосом начал он. — Не лезь туда, куда не следует. Тебе может не понравиться то, что ты обнаружишь. Хёнджин вдруг выпрямился и сел. На его лице возникло странное выражение, словно он только что попробовал что-то приятное, и ему хотелось ещё. — А вдруг мне понравится, — сказал он, скользя глазами по торсу Минхо, стащившего с себя проклятую рубашку. — Ого, у тебя и правда есть тату. Это змея? Из-за штанов не видно полностью. Снимешь? — Сниму, когда ты уже наконец свалишь, — пробурчал Минхо и опустился на кровать рядом с ним. — И нет, это не змея. Участок спины между лопатками и щиколотками чуть не всплакнул от облегчения. — Устал? — участливо спросил Хёнджин. Он и так сидел близко, но придвинулся почти вплотную, и говорил почему-то вполголоса, ошпаривая Минхо шею своим дыханием. — Давай разомну тебе плечи. Не дождавшись согласия, потому что его он и не спрашивал, Хёнджин вдруг переместился назад. На плечи Минхо легли две крупные ладони, которые он не раз представлял у себя на члене, и сжали. Сильно. Приятно. Хёнджин прошёлся по всей их ширине, а потом переместился в основание шеи, круговыми движениями спускаясь по позвоночнику всё ниже. Он надавливал и потирал именно так, как надо. Словно чувствовал, где именно мышцы скованы спазмом, в каком месте напряжение ощущается почти невыносимым. В паху, блять. Из губ Минхо вырвался низкий стон прежде, чем он успел его проглотить. Вот же чёрт. Хёнджин замер. Его ладони лежали у Минхо на пояснице, большие пальцы упирались в тазовые косточки, забравшись под кромку брюк и слегка поглаживая. — Люблю, когда парни стонут, — промурчал он. — Обычно они или сдерживаются, пытаясь сохранить свою мужественность, даже если их при этом ебут, либо, наоборот, так противно и визгливо кричат, что желание с ними трахаться пропадает. А вот такие стоны, низкие, хриплые… С одной стороны, Минхо был рад, что Хёнджин сейчас позади него и не может увидеть, как оттопырилась от этих слов его ширинка. С другой же, ему самому хотелось сейчас посмотреть на выражение лица, с которым Хёнджин всё это говорит. — А тебе нравится, когда стонут? — спросил Хёнджин. — За всё время, что мы живём вместе, ты ни разу никого не приводил. О, Минхо нравились громкие, несдержанные партнёры. Особенно, если они хрипели, пытаясь ухватить воздух, пока их придушивали, или давились, пока самозабвенно ему отсасывали. Минхо промолчал.

***

— Да просто трахни его уже, — сказал Джисон, икая. Они сидели в баре, где собирались втроём — а теперь вчетвером — когда не хотели заморачиваться с выбором нового места. Чанбин отошёл в туалет, Чан что-то печатал в телефоне, как обычно решая рабочие вопросы даже пятничным вечером. — Я не уверен, что мне на самом деле это нужно, — нахмурился Минхо. Джисон так достал его расспросами о новом соседе, что он случайно выложил гораздо больше, чем планировал. Например, что мучился от недотраха. Даже случайный секс с незнакомыми парнями, которых он цеплял в клубах и не приводил домой, не помогал. Наоборот, желание только усиливалось, стоило ему кончить не в того, в кого ему хотелось на самом деле, и зудело под кожей. И унять этот самый зуд было невозможно, даже если Минхо намеренно выискивал в толпе высоких, коротко стриженных парней и трахал их со спины. Всё было не то. Не то тело, не тот запах, не то напряжение между ними, от которого всё кругом искрило и потрескивало. Он, блять, сходил с ума. — Ты угораешь? — Джисон допил пиво и брякнул стаканом об поверхность стола. — Да у нас столик шатается не из-за кривых, сука, ножек, а потому что твой стояк его подпирает. Чан, зараза, согласно хмыкнул, не отрываясь от телефона. Столик и правда шатался. Не исключено, что по названной Джисоном причине. Спорить с тем, что ему и правда хотелось переспать с Хёнджином, было бесполезно, но Минхо всё же попытался. — Да блять, — он по привычке переставил стакан на костер. — Просто Хёнджин не то чтобы в моём вкусе. — Нихуя себе, — возопил Джисон. — Теперь ясно, почему ты никогда не пытался подкатить ко мне. Оказывается, ахуенные красавчики не в твоём вкусе. — Ты же вообще не по парням, — Минхо потёр переносицу. — С чего вдруг этот поток слюней, льющихся на Хёнджина? Он вдруг представил, как мог бы сплюнуть Хёнджину в рот. Прямо между этих его блядских губ, на развязно высунутый язык. Вот же чёрт. Не хватало действительно сидеть в баре с друзьями и со стояком наперевес. Минхо незаметно ущипнул себя за бедро, чтобы успокоиться, но это не особо помогло. Обычно лёгкая боль заводила его ещё сильнее. — Может, потому что у меня есть глаза? — закатил эти самые, немного расфокусированные, глаза Джисон. — И даже если я не намерен сам с ним спать, я как бы могу заценить сексуального мужика. — Меня обсуждаете? — спросил Чанбин, возвращаясь на своё место. — Вообще-то меня, — самодовольно заявил Джисон. — А ещё нового соседа Минхо, которого он мечтает завалить, но стесняется.  Минхо застонал. Он любил своих друзей, но порой никто его не выводил так, как они. Разве что Хёнджин. — Да не стесняюсь я, — буркнул Минхо. — Говорю же, просто он… отличается.  Хёнджин и правда был абсолютно не таким, с кем он обычно спал. Наглым, дерзким, не видящим никаких границ, которые Минхо так любил устанавливать и трепетно их охранял. Пиздецки обжигающе горячим. На днях Хёнджин вышел из душа, используя единственное полотенце для того, чтобы промокнуть волосы, с которых стекала вода. Отдельные капли сбегали у него по груди до живота и ниже. Это отлично просматривалось, потому что из одежды на нём не было абсолютно ничего. — Будешь? — спросил Хёнджин, останавливаясь в коридоре у входа на кухню, где Минхо завтракал и чуть было не выплюнул всё, набранное в рот. — Что? — прохрипел он. — Кофе, — перебросив полотенце через дверь ванной, невозмутимо ответил Хёнджин, хотя Минхо и так его пил, прямо в этот самый момент. Вернее он застыл с кружкой в руке, не в силах оторвать взгляд. У Хёнджина и правда была блядская дорожка коротких, завившихся от влаги волос до лобка и довольно крупный, даже не в возбуждённом состоянии, член. Пожалуй, даже больше, чем у самого Минхо. Вот бы их сравнить. Обхватить ладонью, притиснув друг к другу, а потом начать двигать ею вверх-вниз быстро, резко, оттягивая кожу у головок. У Хёнджина она, если возбудить его до предела, наверняка становится тёмно-розовой, как его губы. Минхо отмер и отпил кофе, чтобы скрыть за кружкой выражение своего лица. — Я уже, — неразборчиво сказал он. — Тогда сделаешь и мне тоже? — Хёнджин состроил невинную мордашку, как у щенка, выпрашивающего угощение, и ушёл к себе. Минхо отхлебнул пиво, отгоняя непрошенное воспоминание. Он действительно предпочитал других. Невысоких, хрупких, покладистых. Подчинить которых не составляло никакого труда. Хёнджин не соответствовал ни одному пункту из списка и при этом как-то умудрился сделать само его существование бессмысленным. — А сам Хёнджин что? — спросил Чан, наконец откладывая телефон, правда экраном вверх, чтобы не пропустить возможные уведомления. — В смысле он намекал на то, что… не против? Минхо снова выпил. Он не был уверен. С одной стороны, Хёнджин творил такие вещи, чуть ли не открыто предлагая себя, с другой же… он трахался с другими. Минхо и так иногда видел засосы у него на шее, синяки на коленях и запястьях, когда Хёнджин откуда-то возвращался, но теперь те стали отчётливее и ярче. Он видел кадры у него в социальных сетях, где Хёнджин зажимался с очередным красавчиком. Он, блять, слышал все эти звуки, шлепки и стоны через стену. Потому что, в отличие от него, Хёнджин начал приводить к себе — к ним — кого-то домой. Провоцировал? Пытался привлечь внимание? Или просто наконец обжился и вернулся к привычному для себя образу жизни? — Не уверен, — сказал Минхо вслух. — Да и вообще, это как-то тупо. Трахнуть своего соседа — а что потом? Опять искать нового? — А потом трахнуть его ещё раз, — глубокомысленно изрёк Джисон. — Ну, если, конечно, понравится… Минхо не сомневался в том, что ему понравится. Особенно, если Хёнджин позволил бы сделать всё именно так, как Минхо предпочитал. Он этого опасался.

***

Минхо захлопнул дверь и привычно стянул кроссовки за задники, не расшнуровывая. — Минхо, это ты? — раздался из комнаты голос. Из его комнаты. Не из комнаты самого Хёнджина или хотя бы кухни. Вернулся, значит. В последнее время Хёнджин то пропадал на целые недели, то сутками торчал дома, изводясь от безделья и изводя всех кругом себя. Поскольку жили они только вдвоём, весь удар приходился на Минхо. — Кто бы ещё это мог быть? — проворчал он, плетясь в ванную, чтобы помыть руки и немного потянуть время. Он не сомневался в том, что именно увидит. Хёнджина, лежащего в его спальне, поперёк его кровати. Округлые бёдра обтянуты джинсами или спортивными штанами, из-под растянутой у ворота майки торчат ключицы. Взлохмаченные волосы, пусть и коротко остриженные, всё равно выглядят так, словно его только что трахали, вжимая лицом в матрас. В матрас в его, сука, комнате. Блядский Хван Хёнджин. Красивый, наглый, недоступный. Прошаркав по коридору, Минхо остановился на пороге и привалился к косяку. Вот же чёрт. Хёнджин развалился на его кровати и что-то печатал в телефоне, беспечно дрыгая ногами, которые могли бы сейчас быть разведены в стороны, тереться коленями об ковёр, могли бы лежать у Минхо на плечах, пока сам он бы вбивался глубоко и резко… — Ну и какого хуя ты тут забыл? — спросил Минхо, скрещивая руки на груди. — Снова. Несмотря на новое озвученное правило, Хёнджин продолжал притаскиваться к нему в его отсутствие, разумеется, без какого-либо спроса или разрешения. Его запах оседал на постельном белье, и Минхо потом крутился часами, пытаясь уснуть, пока низ живота ему подпирал стояк. Пора было признаться хотя бы самому себе. Он хотел Хёнджина. Без тупых фантазий про взаимно, про долго и счастливо — хотел скрутить его прямо здесь и отодрать. Хёнджин потянулся, лениво, по-кошачьи. Мышцы прорезались на его руках, спине, обтянутой крохотной, словно севшей при стирке, футболкой. Ну и пускай он не был похож на типичных худощавых пареньков, которых Минхо предпочитал. Он был спортивным, крепким, твою мать, выносливым. Требующим усилий, чтобы взять его и нагнуть. Это влекло как-то совершенно по-новому, без шанса на спасение. — Мне было скучно, — сказал Хёнджин, по-детски оттопыривая нижнюю губу. Казалось, сейчас прибавит — поиграй со мной. О, у Минхо были игрушки, спрятанные в том самом нижнем ящике комода. Его ему тоже надоело прятать, как и своё никак не унимающееся вожделение. Интересно, какую бы из них Хёнджин предпочёл? Кляп в виде шарика, чтобы эти его пухлые, сводящие с ума губы растянулись и блестели от слюны, стекающей до самого подбородка? Наручники, которыми его можно было бы приковать к изголовью кровати, раз уж та ему так нравилась? Стек, способный раскрасить его елозящие по простыне бёдра в бесстыже-розовый? Ошейник с колокольчиком, позвякивающем в такт то неторопливым, то резким толчкам? — И что ты предлагаешь? — спросил Минхо хрипло, ощущая тяжесть в паху. Хёнджин отложил телефон и усмехнулся. — Нет, что ты предлагаешь? Взгляд Минхо метнулся через всю комнату к комоду. Нижний ящик был открыт. 

***

Минхо нравились стоны, но не Хёнджина. По простой, даже постыдной причине — они предназначались не ему. После удачно, или не совсем, сданных экзаменов Хёнджин приводил домой кого-то из своих однокурсников. После светских мероприятий, где он представлял какой-нибудь бренд — богатых взрослых мужиков, чья обувь, которую те брезгливо не снимали возле порога, стоила больше, чем вся их квартира. Видимо, раньше они ходили в отель и трахались там, но теперь Хёнджин упорно таскал их сюда, а потом стонал, низко и отрывисто, за стенкой, об которую ритмично билась кровать. Минхо ненавидел такие ночи. Ему было рано вставать на работу, или он только что с неё возвращался. Ему было слышно всё даже через беруши. Ему было дико, безумно завидно. Он не знал, предпочитал ли Хёнджин верхнюю или нижнюю позицию — в его представлении тот годился для любой. Хёнджин вообще был создан для того, чтобы постоянно трахаться. Чтобы вбиваться в кого-то, насаживая на себя сильными, рельефными руками с красивым узором из вен, чтобы широко раздвигать ноги, жадно, до закатывающихся глаз, принимая чужой член. Это чувствовалось в смешливом блеске его глаз, в блядско-невинных ямочках на щеках, в том, как он вечно ни к месту высовывал язык, облизывая пухлые розовые губы или тыкаясь в щёку изнутри, якобы задумавшись. Всё его тело предназначалось для непрекращающейся случки, в любом месте и в любое время, когда бы ни захотелось. Минхо не сомневался — Хёнджину хотелось всегда, но он тщательно выбирал партнёров. Каждое утро после такой бессонной ночи из комнаты Хёнджина, где тот оставался беззаботно досыпать, выходили на редкость привлекательные парни или хотя бы представительные мужчины, на которых Минхо неприязненно таращился, попивая паршивый кофе. Он хотел сам выбивать из Хёнджина эти потрясающие звуки. Не порнушные наигранные стоны, чтобы ублажить партнёра, а настоящие — отрывистые, низкие, гортанные. Прорывающиеся тогда, когда хорошо приближалось к отметке слишком, и сдерживаться не было смысла. О которых Хёнджин тогда с ним говорил. Возможно, поэтому для начала из всех предметов, обнаруженных в тот вечер Хёнджином, он выбрал кляп. Пластиковый шарик немного приглушал громкость. Минхо знал — если услышит эти стоны вот так, совсем близко, под собой, то спустит сразу же. Возможно, даже не войдя или через пару неловких движений. Впрочем, риск позорно кончить никуда не делся. Хёнджин лежал в его кровати полностью обнажённым. С блядским кляпом, зажатым между блядских губ. С широко разведёнными ногами. На глазах у него была маска для сна с котятами, в которой Минхо иногда отсыпался днём после смены. Минхо откинулся на спинку кресла, стоящего напротив, и просто смотрел. Возбуждение неприятно упиралось ему в ширинку, но он её не расстегивал. Это помогало не утратить связь с реальностью, не потеряться в чувстве абсолютной власти — особенно над тем, кого он так долго хотел. Хёнджин тяжело дышал, пытаясь приноровиться к непривычному положению. Невозможность что-либо сказать уже сама по себе подавляла, а тут он был в придачу лишён ещё и зрения, но мог свободно двигаться. Обманчиво свободно.  Минхо не стал цеплять его наручниками к изголовью. Не сейчас. Сейчас всё должно было происходить иначе. Он знал, как это бывало. Из-за раскрытого положения челюстной сустав затекал почти мгновенно, гораздо быстрее, чем думалось. Дышать становилось труднее, сглатывать и вовсе было невозможно. Горло пересыхало, стягиваясь спазмом. Слюна, вырабатывающаяся из-за этой сухости в ещё в большем, чем обычно, количестве, цедилась во рту и постепенно начинала подтекать за контуры растянутых губ. Неприятные ощущения возрастали, вызывали простой естественный импульс — тут же прекратить, но... ... если перетерпеть, если потеряться в них, утратив собственное восприятие себя, отдавшись чужому контролю… Постепенно боль и притуплялась, концентрируясь в отдельных точках, и одновременно множилась, заполняла сознание, вытесняя любые другие мысли. Вообще все. Тьма перед глазами ощущалась безграничной, существовавшей всегда. У неё не было окончания, как бы отчаянно мечущийся мозг ни пытался обнаружить. Именно поэтому Минхо его не связывал. Прикосновения металла наручников или верёвки могло бы вернуть Хёнджину ощущение собственного тела, пределов его возможностей. Никому из них этого не хотелось. Минхо сидел безмолвно, наблюдая. Нетерпение отступило куда-то на второй план. Он никуда не спешил. Нужно было сделать всё правильно — мягко довести Хёнджина до предела, до самой грани, а потом столкнуть. Для первого раза — если вдруг будут и другие, должны быть — не следовало держать его в таком положении слишком долго. Иначе боли и унижения, сейчас лёгкого и возбуждающего, станет слишком много. Тогда не хватит места под удовольствие, настолько ни с чем не сравнимое, что Хёнджин обязательно придёт за ним ещё, как наркоман за дозой. Минхо не требовались часы, чтобы следить за временем. Достаточно было считывать реакции распростёртого перед ним тела. То, как грудная клетка Хёнджина поднималась и опускалась всё более спокойно, когда он приноровился дышать иначе. Как поджимался низ плоского, но мягкого живота. Как его пятнал смазкой напряжённый, тяжёлый член. Между ног у него тоже было влажно. Хёнджин растянул себя перед тем, как прийти. Может, он готовился так каждый раз, толкался своими пальцами в свою же дырку, а потом заваливался к Минхо и смотрел лукаво и просяще. В комнате было тихо. Сейчас Хёнджин слышал только стук собственного сердца, отдающегося в уши. Наверное, ему казалось, что это самый громкий звук за всю его жизнь. Он ничего не мог сделать, только ждать. И это ожидание будет вознаграждено. Минхо поднялся и направился в сторону кровати, ступая мягко, по-кошачьи. Матрас прогнулся под его весом, когда он сел. Хёнджин вздрогнул. Непонятно как он умудрился вспотеть, хотя просто лежал, на его влажной медовой коже высыпали мурашки. — Тшшш, — Минхо аккуратно положил ладонь ему на ступню. Хёнджин снова вздрогнул и задышал чаще, забывшись, что это не так-то просто. Нужно было его успокоить, пока он не подавился. Минхо провёл кончиками пальцев выше, к колену. Внутренняя сторона бедра была такой гладкой, такой нежной наощупь, словно её никто никогда не трогал. Пальцы двигались вперёд-назад, то осторожно поглаживая подушечками, то цепляя коротко остриженными ногтями. Он не чередовал ощущения, а перемешивал их без какой-либо последовательности. Так Хёнджин никак не мог угадать, что именно почувствует в следующую секунду. Нежность. Удовольствие. Боль. Или всё одновременно. Может, Минхо поцелует его, мягко касаясь губами, может, ударит резко, наотмашь. Может… сомкнёт зубы у самого уязвимой области, под ягодицей. Хёнджина выгнуло. Длинные ноги разъехались по простыне в разные стороны, затылок упёрся в подушку. Брови сдвинулись к переносице, ремешки на щеках, застёгнутые с задней стороны головы, натянулись сильнее. Из его горла вырвался глухой сдавленный звук. В настолько уязвимом положении любые ощущения извне, которые невозможно было ни предсказать, ни контролировать, воспринимались тысячекратно острее. Но Хёнджин… как будто отзывался каждым сантиметром своего тела, дрожа от самой мысли о том, что с ним могут сделать что угодно, и, конечно, сделают. Каким же он станет, когда будет изламываться в оргазме? Минхо скосил взгляд на его член. Вены очертились и набухли. Головка в самом деле была насыщенного розового цвета, глянцевая, блестящая, так и просящаяся в рот. Сегодня не собирался её даже касаться.   Иначе Хёнджин, судя по всему, сразу кончит. Минхо убрал руку и отстранился, чтобы наконец снять чёртовы брюки. Утратив единственный существующий для него сейчас во всём мире контакт, Хёнджин завозился на постели. Мышцы его предплечий напряглись, бёдра подались вперёд. Он словно тянулся, буквально слепо и бездумно, не зная куда. Тишину спальни нарушил едва уловимый звук расстёгивающейся ширинки. Хёнджин замер. Это он точно расслышал. Все оставшиеся в его распоряжении органы чувств работали на пределе. Обоняние, осязание, слух. Минхо стянул брюки вместе с нижним бельём и потянулся к заранее приготовленному презервативу. Рядом с ним лежал флакончик смазки, которая сейчас была не нужна. Её излишки и так изляпали простыню под поясницей Хёнджина, которой он пытался об неё потереться. Какой же он, блять, красивый. Такой подготовленный, такой готовый на всё. Воздух шумно втянулся сквозь стиснутые зубы. Минхо требовалось остыть, чтобы быть в состоянии удержать поводья, которые ему так внезапно протянули. Хёнджин предложил это сам. Сам пришёл к нему и попросил, словно речь шла о простой соседской услуге. Минхо разорвал упаковку из фольги и раскатал презерватив по своему члену. Тот и правда несколько уступал члену Хёнджина в длине, но был больше в толщину, способный растянуть его дырку до предела. — Сейчас я тебя переверну, — предупредил Минхо, подхватывая Хёнджина под коленями и притягивая к себе. Хёнджин проехался лопатками по кровати и поспешно закивал, будто его о чём-то спрашивали. Разумеется, Минхо остановился бы в любой момент, если бы Хёнджин подал знак, но его согласия ни на что не требовалось. Всё было просто. Хёнджин решил отдать ему контроль. Минхо решал, сколько, как и когда. Хёнджин оказался тяжелее, чем представлялось. Несмотря на то, каким поджарым он был, словно выхолощенная для забегов гончая, мышцы явно прочерчивались на его плечах, спине, бёдрах. Хрупких субтильных мальчиков, которых Минхо обычно раскладывал на своей кровати, вертеть удавалось безо всяких усилий. Правда изнашивались они слишком быстро. Хёнджин отличался от них, но, возможно, был тем, в ком всё это время Минхо на самом деле нуждался. Что-то промычав, Хёнджин попытался опереться на локти и колени, расползающиеся в стороны. Казалось, он потерялся в своём состоянии настолько, что с трудом удерживал даже собственный вес. Поясница выгнулась — скорее, дело привычки, нежели осознанное решение. Наверняка ему нравилось, когда его драли так, со спины, хватая то за волосы, когда их длина позволяла, то за горло, и оставляли на упругих ягодицах хлёсткие влажные шлепки. До красных отметин. До синяков, спрятанных под одеждой, когда он ходил в университет сдавать очередной проект или улыбался перед объективом. Когда навещал родителей, пил в баре с друзьями, ебался с кем-то другим, оставляющим собственные следы поверх ещё не сошедших. Минхо приставил головку, пока лишь притираясь, и похлопал ею по плотно сжатому колечку мышц. Ему тоже хотелось оставить след. Не только на теле Хёнджина — в его сознании. В его восприятии удовольствия. Том, каким оно становится, когда доходит до предела и его преодолевает, потому что никаких пределов на самом деле нет. Этого было невозможно добиться всего за один раз, но в распоряжении Минхо имелось ещё несколько предметов, хранящихся в нижнем ящике комода, и сам Хёнджин, живущий в соседней комнате и так любящий бывать в его. Минхо оттянул в сторону одну ягодицу и сплюнул. Тело Хёнджина не просто дёрнулось, его словно содрогнуло в конвульсии. Повязка всё ещё была у него на глазах, плотная, не пропускающая и без того приглушённый свет. Будучи перевёрнутым, он и вовсе больше не ощущал мир вокруг себя, не понимал, где что находится. Для него существовал только шар у самой глотки и член, плавно проталкивающийся внутрь с противоположной стороны. Головка вошла без усилий. Как бы мучительно ни хотелось вогнать по самое основание, чтобы яйца шлёпнулись Хёнджину об мошонку, Минхо всё же не торопился. В обычной жизни Хёнджин наверняка был готов к быстрой и грубой долбёжке, сейчас же ему требовалось другое обращение, хотя бы поначалу. Минхо двинулся назад, не вынимая. Он бы просто не смог покинуть эту горячую влажную тесноту. Даже слишком тесно. — Расслабься немного, ты так сильно меня сжимаешь, — Минхо прочертил пальцами от копчика до середины изогнутой взмокшей спины. — Давай, Хёнджин, ты можешь. Хёнджин задышал чаще, пытаясь сосредоточиться на команде, пока что высказанной в виде просьбы, и её исполнить. Его поясница прогнулась сильнее. Он распластался грудью по кровати, вытянув прижатые друг к другу, словно связанные, руки перед собой, и выставил ягодицы вверх. На контрасте с узким тазом те выглядели ещё более пышными, округлыми. Как вообще было возможно, что между ними находилась такая узость? — Это очень хорошо, Хёнджин, — с губ Минхо сорвался мягкий смешок. — Но тебе нужно расслабиться здесь. Его ладонь проскользнула Хёнджину к низу живота, минуя тяжёлый свисающий член, и надавила под пупком. Это далось Хёнджину явно непросто, но двигаться в нём стало свободнее. Хотя узкие стенки сжимали очень плотно, всё же покорно расступались под напором. Кровь застучала в ушах. Минхо задвигался быстрее, стараясь входить резче, а назад двигаться более плавно. Ему не хотелось кончить вот так сразу. На удивление, ему вообще не хотелось кончать, хотя возбуждение густым плотным смогом клубилось в голове, пропитывая весь организм. Он мог бы провести так вечность, толкаясь вглубь, сжимая тонкую талию Хёнджина, насаживая его на себя, безотрывно смотря, как его член полностью погружается в покрасневшую, припухлую от трения дырку, а та жадно принимает. Этот вид словно отпечатался у него перед глазами, припаявшись к сетчатке. Чёрт, какой же он… Минхо простонал. Из горла Хёнджина вырвался ответный звук, но глухой и тихий. По спине прошла дрожь, лопатки выступили, как слабые, едва прорезавшиеся крылья. Или, наоборот, обломанные. — Нравятся стоны, да? — Минхо вспомнился тот их разговор. — Знаешь, мне тоже нравятся. Ты мог бы сделать мне приятно, если бы постонал для меня, но ты ведь… не можешь. Хёнджин снова сжался, но был уже не в состоянии помешать уверенным, резким, на грани с безжалостностью, толчкам. Мышцы внутри хорошо растянулись. Смазка нагрелась от непрекращающихся движений и делала скольжение совсем гладким, сопровождающимся бесстыжим влажным хлюпаньем, будто её взбивали в пену. Его настолько заводило то, что он был на что-то не способен? Не мог стать идеальным, самым лучшим, просто самым. Минхо снова низко простонал. В постели он бывал разным, в зависимости от партнёра — с кем-то предпочитал не сдерживаться, много говорить, сыпать кучей грязных фраз, от которых под ним распадались и дрожали, с кем-то, напротив, молчал, лишая возможности получить вербальный контакт. Только обезличенные звуки. Свист плётки, когда рука замахивалась для удара, шлепок хлыста об голую кожу, ритмичное поскрипывание кровати. С Хёнджином же он стремительно приближался к отметке, где едва ли сдерживал себя. Эти стоны вырывались бесконтрольно от невыносимо приятных ощущений. Крепкое тело под ним податливо гнулось, реагируя на каждое касание, подчиняясь скорости и темпу, в котором его брали, но это было иначе. Сродни усмирению океана или лесного пожара, оставляющего за собой выжженную землю. Пьянящая, ни с чем не сравнивая власть. Он спустился на пол, при этом придвигая Хёнджина к себе, чтобы ни на мгновение из него не выходить. Одной ногой Минхо остался стоять на полу, а вторую согнул и упёрся ступнёй в край кровати, продолжив вбиваться резко и грубо, теперь скорее сверху вниз, чем вперёд-назад. Хёнджина начало потряхивать. Его по-прежнему сцепленные вместе руки сдёрнули с изголовья простыню, дыхание участилось, стало рваным и поверхностным. Он был совсем близко. Минхо дёрнул его за ремешок на затылке, удерживающий кляп, принуждая податься назад. Короткие волосы оказались мягкими наощупь и слегка влажными. Хёнджин весь был в испарине, пот стекал у него по задней стороне шеи, между лопатками, выступил в ямочках на пояснице. Даже так он умудрялся выглядеть как статуя, созданная искуснейшим из мастеров. Можно ли считать акт разрушения предмета искусства тоже искусством? Не прекращая толчки, Минхо подцепил пальцами застёжку. Хёнджин не смог бы выплюнуть кляп сам, сжатая спазмом челюсть ему бы не позволила, а если бы он использовал руки, то наверняка потерял бы равновесие, которое и так удерживал чудом. Возможно, из остатков упрямства, выбить которое из него пока не удавалось. Только вот до падения ему оставалось немного, совсем чуть-чуть. Минхо резко дёрнул кляп за ремешок вниз, вытаскивая из его рта. Хёнджин всхрипел, жадно хватая воздух, и кончил. Его колени разъехались окончательно, бёдра конвульсивно подёргивались. Он словно умирал и возрождался, снова и снова, застряв в бесконечном цикле из ощущений. Наслаждение. Боль. Наслаждение. Та точка, где их невозможно различить. Его челюсть, должно быть, горела огнём, причиняя даже большее страдание, чем когда кляп был внутри. Через мгновение мозг начнёт осознавать, что оно — что всё это — закончилось. Отсутствие же боли после максимальной её концентрации воспримется настолько ярко, что тело ослабнет и станет восхитительно лёгким, бездумным, свободным. Минхо стянул презерватив и начал додрачивать себе, глядя на то, как мелко сокращаются мышцы ягодиц Хёнджина, как расслабляется его спина от глубоко, постепенно успокаивающегося дыхания. Всего пара движений — и сперма потекла ему в кулак, капая вниз, на расставленные голые ноги, которые Хёнджин не пытался свести. Тоже пытаясь отдышаться, Минхо опустился рядом на кровать. Его прибило ленивой, сытой тяжестью, как после плотной трапезы, когда остаётся ещё немного места для десерта. Несмотря на физическую усталость, в нём искрилась и перетекала какая-то спокойная уверенная сила. Ему нужно было позаботиться о Хёнджине. Обтереть полотенцем, помазать ссадины кремом, побыть рядом. Минхо осторожно перевернул его набок, лицом к себе, с которого стащил повязку, и вгляделся. На щеках у Хёнджина остались красные полосы от ремешков. Истёртые губы пересохли и потрескались в уголках. Ресницы склеились от выступивших слёз. Простая физиологическая, а не эмоциональная реакция, но Минхо почувствовал странное удовлетворение. Хёнджин был одновременно и похож на прежнего себя, и каким-то другим. Идеально размазанным. Идеальным. — Тебе нужно попить, — сказал Минхо, аккуратно поглаживая его по волосам. Те совсем растрепались, но оставались приятно шелковистыми. На мгновение он представил, что, если бы у Хёнджина были более длинные волосы. Кудри, в которые можно зарываться пальцами и оттягивать, собранные на макушке хвост, за который его можно насаживать глубже на член, пока он не закашляется. Минхо взял стакан с водой, приготовленный на тумбочке, и поднёс к его губам. — Давай, осторожно, по глотку. С непривычки может быть неприятно. Для первого раза. Хёнджин приоткрыл один глаз, щурясь от света. В темноте зрачка дотлевала похоть, погасить до конца которую было бы невозможно. — С чего ты взял, что для меня это впервые? — его голос прозвучал так хрипло и надсадно, что сначала Минхо показалось, будто он ослышался. — Ты ведь никогда не спрашивал, что именно я рекламирую.