Не сдерживайся

Пальцы скользят от хрящика уха вниз нежно, едва касаясь. Заправляют вылезшую прядь, легко проходят по скуле. На губах останавливаются надолго, сменяя поглаживания уверенным толчком внутрь. Никакого сопротивления. Абсолютная покорность. Причина не только в том, что Лань Сиченю вообще сложно сопротивляться, хотя это безусловно так. Под таким его взглядом Цзян Чен вообще готов сделать что угодно: пустить изящные пальцы в свой рот, вылизывать их, прикусывать верхние фаланги, втягивать щеки, обхватывая плотнее. Главная причина в том, что вторая его рука сейчас крепко сжимает горло Цзян Чена. И его ведёт. От уверенной хватки на шее, от пальцев, давящих на язык, от осознания, что он в руках того, кто точно не причинит ему вред. Одно слово, два движения, если рот занят — и все прекратится. Не использовались ни разу — Сичень четко чувствует ту грань, через которую не стоит заходить. Его руки давят именно так, как нужно. Ослабляет хватку он тоже всегда именно в тот самый момент, не позволяя себе задержаться ни на секунду. Пальцы — давят на язык, скользят по шелковой коже щек, щекочут нёбо. Будто созданные богами именно для того, чтоб он держал их во рту Цзян Чена. И не только во рту. Все еще яркое ощущение того, как эти пальцы двигались внутри него, растягивая и доводя до несдержанных всхлипов и грязных ругательств после короткого: «Не сдерживайся», — никогда без разрешения, — заставляют хриплым стоном пустить легкую вибрацию по этим чертовым пальцам. Чертов Лань. Чертова Ланьская выдержка. Он знает, что за внешним спокойствием скрывается невероятное желание. Видит, как во взгляде, обычно таком мягком и спокойном, пробегают дьявольские огоньки, а уголок губ едва заметно тянется вверх. И в тот самый момент, когда он — несмотря на все своё упрямство — собирается попросить остановиться, Сичень делает это сам, будто читая неозвученные мысли. Путается тонкими пальцами в чёрных волосах, оттягивает их, ещё больше открывая шею Ваньина; лижет, целует, кусает, оставляя наливающиеся краской метки, надавливает языком на артерию и следом кусает нежную кожу. Цзян Чен смаргивает капельки слез, собравшихся в глазах, с жадностью ребенка глотает долгожданный воздух, раскрывает грудь, расправляет легкие. Растворяется в ощущениях.

Сичень отстраняется резко. Язык ищет точки прикосновения в опустевшем рту; волосы, растрепанные пальцами Сиченя, щекочут лицо, путаются в длинных подрагивающих ресницах. — Ваньинь, больше я не сделаю ничего без твоей прямой просьбы, — голос спокойный, строгий, но в нем — на самом кончике — слышится легкое, едва-едва уловимое возбуждение. Щеки Цзян Чена — краснее сентябрьских яблок. Член тоже краснеет от резко прилившей крови — предвкушение и стыд разрядами нежного электричества расползаются под кожей, закручиваются в тугой узел в низу живота. Он смущен, он всегда ужасно смущен, когда Сичень просит его говорить, говорить прямо, не стесняться своих слов и желаний, использовать грязные слова — хотя разве могло хоть что-то быть грязным, если это касалось Лань Сиченя — первого нефрита, искусного заклинателя с безупречной репутацией. И поэтому он сглатывает, жмурит глаза, не в силах встречаться взглядом и просит… — Пожалуйста…