Пожары, огонь и змейка

Куроо похож на костер. Дайшо замечает это сразу. Трудно не заметить. У Тетсуро черные волосы, сияющие трескающимися углями; теплые, даже почему-то обжигающие руки. Глаза у него тоже чернильные, закоптелые. Поведение у Куроо соответствующее — он часто согревает окружающих, но ему ничего не стоит кого-то обжечь. А обжигать он любит — часто поддразнивает, поддевает, а стоит подкинуть в топку слова-реакции, ответить чем-то ехидным, как Куроо тут же разгорается и отвечает с большим жаром, пылает ухмылками и светит глазами-искрами, будто в него подлили масла или смеси для розжига. Не человек, а настоящий пожар. “В штанах” — определённо добавил бы Куроо. Но ебланов Дайшо не спрашивает даже в мыслях, поэтому он ничего не добавляет. Разве что карандашиком. Ручкой же Сугуру записывает у себя где-то на подкорке, что Тетсуро — настоящий мудак. И делает эту запись Дайшо ещё при знакомстве. Даже пустя много лет надпись не исправляет. Правда, в итоге запись ни на что не влияет. И Сугуру она не спасает. Как не спасает и то, что Дайшо сразу понимает — все пойдёт по пизде. Эта мысль трубит в голове набатом сразу же, когда среди спортивного зала, наполненного аккомпанементом скрипа кроссовок и сольными партиями вздохов, слышится выбивающийся, гогочущий смех. Такой смех, который принадлежит либо еблану — отщепенцу, который постоянно забивает на ноты, но за каким-то чертом остается в оркестре и поэтому позволяет себе фальшивить, — либо дирижеру, которому соответствовать требованиям своих же рук не нужно. Когда Сугуру видит того, кому смех принадлежит, то сразу решает — еблан. Ну. И даже спустя несколько лет он не думает, что ошибался. Но это позже. Пока ещё незрелый Дайшо не знает, через что ему придется пройти. Через какое адское пламя придётся перепрыгнуть, из каких жаровен придется, запыхавшись и ебанувшись, вылезти. Пока он просто переглядывается с отщепенцем, в последствии жмет ему руку, кланяется. Последнего Сугуру, кстати, никогда бы не сделал на своем же месте, но этот Дайшо все ещё незрелый, ничего не знает, а ещё уважает культуру, приличия. Ошибка новичка — уважать рядом с Куроо Тетсуро приличия. Потому что от его присутствия они плавятся. Но пока что ничего не подозревающий Сугуру выясняет только то, что отщепенца зовут никак иначе, как Куроо Тетсуро. — А тебя, господин капитан Нохеби? — тянет он играючи, будто уже выиграл в матче со счётом 2:0. И Дайшо это ох как не нравится. Потому что ехидничать с капитанами привык он. Сугуру просто пока что не знает, что не нравиться должно из-за того, что конкретно этот тон Куроо не предвещает ничего хорошего. А потому оступается, совершает вторую ошибку: — Дайшо Сугуру. Но если ты уже начал называть меня господином, то придётся смириться, — отвечает ему Дайшо, сощурив глаза. И ехидничает с Тетсуро он зря, потому что тот, зараза, ведётся: смеётся громко, заливисто, полной грудью. И пожимает руку на приветствии капитанов от своего веселья крепко-накрепко, будто больше в своеобразных объятиях. Тогда то Дайшо и узнает, что руки у Куроо странно горячие, а ещё начинает понимать, что легко с ним явно не будет. Ясности в это добавляет и взгляд Тетсуро на него, как только они отрывают руки. Потому что смотрит он хищно, с опасностью и предупреждением. Так, что вся смешливость сбегает с его бровей, зрачков, как от пожара. — Не думайте, что сможете нас победить, — говорит Куроо с этим самым пожаром в голосе, с нотками разгорающихся древесных углей. Но Сугуру не боится. Даже не сглатывает. Потому что как капитан, как часть команды Нохеби — команды, которую почти все недолюбливают за методы — Дайшо привык встречаться с огнём, с агрессией. Привык сталкиваться с этим лицом к лицу. И этот случай не исключение, несмотря на то, что Тетсуро мог быть действительно пугающим для кого-то другого. Но Сугуру, в ответ его острому взгляду, только улыбается снова. Ехиднее, хитрее и так же опаснее. — Вам тоже лучше не расслабляться, — Дайшо так же, как и он, предупреждает, но больше угрожает, чем действительно даёт совет. Куроо, конечно, тоже не пугается, только хмыкает. И это немного интригует. Интригует до того, что с началом игры Сугуру навостряется даже сильнее обычного. Его плохое предчувствие отчего-то начинает просыпаться — шумит где-то на фоне, как хвост-погремушка змеи. И, зараза, не отпускает даже несмотря на то, что на поле ничего особенного толком не происходит. Однако это обманчивое “толком” действительно опасно. Потому что Дайшо прекрасно знает, что Некома — хорошая команда. Выше среднего точно. Но знать и испытывать — разные вещи. Поэтому, когда Куроо и его связующий проводят первую быструю, когда либеро Некомы достает мяч, отлетевший от блока слишком далеко, Сугуру начинает понимать, что значит это загадочное “выше среднего”. Только сам Дайшо назвал бы Некому просто дотошной. До пиздеца дотошной и выматывающей. Но это не значит, что сами Нохеби были хуже. И вот они выматывали всем, чем угодно. Не только игрой, но ещё и словами. И, о, на этот раз Сугуру действительно постарался над тем, чтобы этих засранцев заебать. — У одиннадцатого не блок, а настоящее решето, — говорит Дайшо нарочито громко. Так, что сероволосый и высокий одиннадцатый явно слышит, потому что кривится сразу же. — Реально, решето, — подначивает кто-то из сокомандников Сугуру, завлекая за собой и других. И так происходит сразу же, как кто-то более уязвимый духом совершает ошибку. Дайшо об этом заботится так, что уже через десяток минут от начала матча атмосфера уже накалена. А Сугуру только об этот её жар греется. Щурится довольно, когда недо-лысик с осветленной полоской волос в очередной раз громко извиняется за свой промах. Дайшо искренне радуется, что тактика работает. Он едва сдерживается от ухмылки, но когда всё-таки не удерживается и прыскает, то натыкается своими глазами на чужой, темнющий взгляд. — Я понимаю, зачем ты нацелился на новичка, но это ничего не изменит, — говорит ему Куроо низко, но достаточно негромко. Так, что для других людей могут доноситься только обрывки его вступчивости. И в этот раз в его словах что-то Дайшо все же трогает. Может быть сработало то, что сказал ему другой капитан, или то, как именно он это сделал, но вместо обычного штиля внутри Сугуру что-то забурлило. Он раздраженно нахмурился, едва не зашипев. — Это уже работает, — говорит Дайшо, сверкая глазами. Куроо хмыкает, и у Дайшо что-то внутри от этого начинает гудеть ещё сильнее. Вот ублюдок. — Посмотрим как долго это продолжится, змейка, — отвечает насмешливо Тетсуро. Змейка? Но до того, как Сугуру успевает на выпад этого еблана возмутиться, один из игроков Некомы уже начинает подавать. Поэтому Дайшо раздраженно шикает, выслеживает мяч взглядом и сосредотачивается. …Матч тянется долго, а каждое очко дается для обеих команд с усилиями. И настолько сильными, что вырвать первую победу у Нохеби не получается. Как, впрочем, и вторую. Итоговый проигрыш ощущается грузно. Он тяжёлый, потому что Сугуру понимает, что проиграл не только матч, но и своего рода честь. Потому что проигрывать, в том числе, этому котяре, просто отвратительно. И да, не только потому, что стремно-неловко-стыдно из-за неотстоянных идеалов, но еще и потому, что этот сученыш фактом проигрыша под носом крутит, вертит. Как чертову монетку. Только, кажется, не в руках уже больше даже, а на хуе. Потому что уж слишком филигранно. Настолько, что Куроо напоминает о собственной победе даже ухмылками, даже взглядами. Даже гордо выпрямленной спиной, несмотря на вздымающуюся грудь. Даже походкой при приближении к Сугуру. И, в конце концов, даже нахальным голосом. — Буду ждать вас в следующий раз, змейка, — хмыкает мудак-уебок-капитан-Некомы. — Пошёл ты нахуй, дворовой котяра, — говорит Дайшо шипящим шёпотом из-за судьи рядом, а затем пожимает чужую руку с натянутой улыбкой. Пальцами он пытается остановить в ладони Куроо кровообращение, перекрыть приток кислорода, чтобы начался некроз и ублюдок не мог ставить свои чертовы блоки. И совершать приёмы. И атаки. И вообще, играть в волейбол. Да и нервировать своими ладонями глаза Сугуру тоже. Но получается у Дайшо плохо, потому что ублюдок, вместо гримасы несчастья на морде, только тянет лыбу, хмыкает. И не выдергивает руку. Даже писка не издает. Капитан Некомы только наклоняется как-то странно, — как-то так, что Сугуру сглатывает, не пятясь только из вредности и гордости — а затем говорит тоже странно, с липким блеском в глазах, почти шёпотом. — Увидимся. А затем тянет руку Дайшо вперед, выворачивает тыльной стороной вверх. И. Блять. Целует. Целует. Ц-е-л-у-е-т. И уходит, хмыкнув, пока Сугуру ещё не успел опомниться. Дайшо так и стоит в полном ахуе пару секунд, пока его не окликает кто-то из команды. И даже секунду после, потому что осознать себя после ощущения сухих губ на руке оказывается тяжеловато. Но не невозможно, потому что капитан Нохеби и не через такое проходил. Но через такое, конечно впервые. Поэтому и ощущается обезоруживающе. Только поэтому. Торопливо уходя, Сугуру наконец-то обращает свое внимание на что-то вокруг и замечает странный взгляд судьи. И его недоумение настолько явное, что Дайшо будто окатывает кипятком из мурашек, стыда и неловкости. Он даже все же решает поклониться, извиняясь, но реакции судьи не рассматривает — бежит из зала со всей мочи, попутно хлопает по краснющим щекам, чтобы прийти в себя. Но получается забыть об этом странном знакомстве с капитаном Некомы крайне плохо: в тот день у Сугуру до конца вечера краснеют уши. *** В следующий раз Нохеби встречаются с Некомой спустя большое количество времени. Дайшо не помнит, сколько проходит конкретно, но новая встреча окатывает его волной мурашек, нервозности и странного тепла в области щёк. И, вообще-то, Сугуру должен беспокоиться из-за предстоящего матча, но странно нервничает он тогда, когда встречается взглядом с капитаном Некомы. Даже не встречается, врезается в его глаза в лобовую. Секунду они просто смотрят друг на друга с разных концов зала, а затем Куроо реагирует первым — хмыкает криво, на одну сторону губ, а затем салютует. Тогда Дайшо наконец-то отмирает — сощуривается, а затем улыбается так, как любит больше всего — ядовито, по-змеиному. Одними губами, без глаз. Тетсуро реагирует сразу же. Его ухмылка становится более натянутой — Сугуру прямо отсюда видит, как он старается держать её чуть ли не скобами. Потому что наверняка вспоминает, когда Дайшо ещё так улыбается — когда втирает достоинство сокомандников Куроо в грязь. Видя чужие потуги, Сугуру даже немного разочаровывается. Всё-таки он думал, что вывести этого капитана окажется сложнее. Хотя на месте него Дайшо отреагировал бы так же. Просто оторвался бы на чужой команде в матче. Заставил бы пожалеть о всем совершенном и сказанном. …Оказывается, в подходах к мести Сугуру и ебучий капитан Некомы похожи. Дайшо понимает это сразу, как Куроо встаёт на подачу. Потому что ублюдок целится прямо на него. И это не голые слова. Тетсуро действительно метит в него всем, чем только может — тёмным взглядом, доводкой силовой подачи, а ещё какой-то странной, сгустившейся вокруг него аурой. И всем телом, всем существом даёт понять, что это не случайно. И капитан справляется, потому что нервировать действительно начинает. А ещё в этом матче Куроо очень хорош. Настолько, что Сугуру не может не признать его активности, опытности, и, конечно же, заебистости. И в последнем он особенно, блять, хорош. — Крутой блок был, да? — говорит Куроо ухмыляясь после очередного вбитого в пол мяча. Причём больше всего вбивать ему их нравится, когда нападает именно Дайшо. — Пошёл нахуй, — шипит ему Сугуру, а затем натягивает улыбку, потому что судья смотрит прямо на них. Но от злости натянуть на что-нибудь хочется далеко не уголки собственных губ. Хотелось бы, как минимум, чужие. А куда, Дайшо пока не решил. Хотя то, как стекает капелька пота по чужому открытому лбу и то, как всё чаще капитан Некомы начинает сбито дышать, заставляет Сугуру всерьёз задумываться. Где-то на переферии, конечно. И вообще, это не его мысли, а заебанного матчем мозга. И эти помутнения даже длятся недолго — тут же стираются ходом матча, игрой. Так что не считаются. А вот итоги игры, при всем желании, Дайшо не засчитать не может. И это даже плохо, потому что игра заканчивается победой Некомы. И как бы Сугуру не хотел их отрицать, делать это невозможно, а игнорировать тем более. Уж капитан Некомы чудесно заботится о том, чтобы Дайшо точно удостоверился в результатах матча. И делает он это, как и в случае с вызовом во время игры, всем своим существом. Телом, глазами, словами. Чёртовой лукавой улыбкой. — Спасибо за игру, — говорит Куроо, со своими этими недо-оскалом и пьяным кошачьим лукавством, от которых у Сугуру бегут по коже раздраженные мурашки. Именно раздраженные, конечно. Он злится, а не залипает. — И вам, — сипит-шипит и едва не брыкается Дайшо. И внутри у него то же самое, что-то змеиное крутится клубками. В итоге чужую руку он сжимает до хруста, из-за которого Тетсуро, вместо недовольства, наоборот, как еблан ухмыляется ещё больше, слегка наклоняется, притягивает их сплетенные ладони к себе и.. Сугуру вовремя себя из чужих пут вырывает, едва не отпрыгивает. А затем дышит сбито. Сбито-сбито-сбито. Как ошпаренный. Как едва успевший выдернуть из костра руку. А чертов огонь только искрится. Только клокочет из горла озорным смешком. И выпрямляется медленно, маняще. Говорит Дайшо: — До встречи. А затем уходит. А Сугуру, смотря на удаляющуюся фигуру Куроо, все ещё пытается осознать, что, вообще-то, спасся. Что, вообще-то, как спасшийся так гореть он не должен. Вот только обещание следующей встречи пылает в нём гораздо сильнее, чем ожог. Гораздо сильнее, чем фантомно пробежавшее обещание поцелуя на взмокших пальцах. И Дайшо даже не знает, что хуже. Все-таки обжечься или увидеться с чертовым Куроо Тетсуро вновь. *** …Чертов Куроо Тетсуро встречается с Сугуру в кошмарах. Вот только кошмары эти совсем необычные — в них они блевотно-мило проводят время, кормят друг друга с ложечки огромным клубничным парфе, общаются без огрызаний и, нахуй, почти лобызаются. Каждый раз Сугуру просыпается с этой хуйни в ахуе. И каждый раз у него дёргается глаз. Но иногда элементом хоррора, — продолжением кошмара наяву — служит то, что после особо пикантных кошмаров дёргается ещё и член в штанах. И вот это уже клиника. Это уже полный пиздец. Так Дайшо и говорит себе в душе каждый раз, смывая вместе с водой странные, явно-не-его грезы. Так, подкинутые сознанием, как кукушкой, ненужные птенцы. Ладно, для такой хуйни это даже как-то красиво. Не птенцы, а абортыши. Вот что подкидывает ему конченный, одинокий мозг. Абортышей. …И реальная встреча с Тетсуро этому подкидыванию явно не препятствует. Потому что во время одной из следующих Куроо решает, что будет хорошим решением попросить ебаные контакты. — Скажи-ка мне свой номер, — говорит Тетсуро буднично. Буднично, блять. Так, будто для них это самая нормальная просьба в мире. Хотя, останавливает себя Сугуру, для Куроо она как раз и может быть нормальной. Может быть, для него это ничего не значит, ничего не.. Но, поздно. Дайшо уже кидает в жар. Сука. — Не дам я тебе свой номер, — рефлекторно шипит на него Сугуру, защищается. Потому что своего рода иммунитет от ебланов у него работает на ура. Куроо же после слов сощуривается, но выражение его лица остаётся нейтральным. И все равно, Дайшо в этом прищуре странные нотки улавливает, несмотря на чужие попытки выглядеть как обычно. Что за хрень? Чего это Тетсуро резко недовольным становится? — Не волнуйся, мы бы просто хотели чаще устраивать с вами тренировочные матчи, — вздыхает Тетсуро и выуживает из спортивной куртки телефон. — Вы действительно хорошие соперники. Сугуру от внезапной лести аж замирает. Хотя, почти сразу же берёт себя в руки — только смотрит на Куроо подозревающе и отвечает тихое, слишком не ядовитое “ну ещё бы”, но тот не обращает внимания. Тетсуро вводит пароль на телефоне, открывает вторую страницу рабочего стола — стоп, это что была Тейлор Свифт? — но успеть разглядеть точно Дайшо не успевает, потому что капитан Некомы сразу же тыкает на иконку одного из приложений. — Ну так что? — говорит спустя короткую паузу Куроо. Смотрит он прямо в глаза не поднимая головы, исподлобья. И Сугуру едва сдерживается, чтобы от этого взгляда не сглотнуть. Подождите, что? — А.. Только ради команды, — хмурясь, и с небольшой задержкой произносит Дайшо, слишком сконцентрированный на собственных мыслях. И эта задержка откликается в нем стыдом, смущением и неловкостью. Он явно будет думать об этой заминке перед сном до конца своих дней. Ну или хотя бы до конца этого. Куроо на его ответ хмыкает. Затем ещё раз хихикает, пока добавляет номер в контакты. И все-таки добавляет хитрое и лукавое, как голодный кот, заманивающий птицу: — Ну ещё бы. Вот ведь сука. …В тот день они все же обмениваются номерами. А ночью Дайшо думает не только об этом факте, не только о собственной заминке, не только о предстоящих тренировочных матчах с Некомой, но и о чужом взгляде. Чернильном, как копоть. И в ту ночь мысль о чужих глазах, тёмных-темных, чернильных, Сугуру отпускает тяжелее даже воспоминания о собственной заминке.

***

Грызутся Дайшо и Куроо все года, что знакомы. Всегда находят повод зацепиться, всегда находят возможность лишний раз выкинуть колкость, всегда готовы подъебнуть. И такие диалоги между ними происходят каждый раз. Настолько часто, что Дайшо эта манера общения с Тетсуро приедается. Он срастается с ней настолько, что едва не находит уютной, едва не считает в какой-то мере домашней. Но заебываться лишний раз все равно от чужих выходок не перестаёт, потому что Куроо ну уж слишком хорошо может действовать на нервы. А еще потому, что в какой-то момент Дайшо вообще начинает хотеть большего. Большего, чем подколы, перепалки и издевки. И даже большего, чем дружба и нормальные взаимоотношения. Которых у них даже не было. …Дайшо осознает свои желания не сразу, а даже когда они начинают проклевываться на подкорке сознания, он затыкает их мерзких склизких птенцов обратно — врёт себе. Говорит внутреннему голосу: “о, нет, я вовсе не хочу так же”, когда видит, как по-домашнему комфортно разговаривает Куроо со своим связующим Кенмой. Как он болтает дружелюбно со всей своей командой в принципе. Как тактильничает лишний раз с ними же. А затем, когда Тетсуро треплет Кенму по голове, а тот хмурит брови и слегка морщится, Дайшо думает с лёгкой ухмылкой: Ха-ха, я бы сморщился на его месте ещё сильнее. И вот тогда подсознание не выдерживает. Оно пробивается прямо в мысли, влетает едва ли не с ноги, говорит жестко: Да кому ты пиздишь. И вот тогда Сугуру бледнеет так, что сокомандники начинаю расспрашивать, обеспокоенно подглядывать и изредка шептаться. И остаётся он белым до самого конца тренировочного матча. И, видимо, настолько нездорово он выглядит, что подходит даже виновник. Да, Дайшо видел его странные хмурые взгляды всю игру, но избегал их так же стремительно, как и себя. И, как и от мыслей, убежать у него не получилось — Куроо поймал его за руку, когда Сугуру пытался уйти после поклона капитанов. — Эй, ты в порядке? Дайшо решил не поднимать голову — чужое кольцо из пальцев на собственном запястье и так кружило голову невообразимым образом. Поэтому выражения лица Тетсуро он не видел. Но голос у него действительно был.. непривычный. Обеспокоенный. И менее придурковатый, да. — Со мной все нормально, — отвечает сухо Сугуру. От вырывающихся наружу эмоций получается ещё и резковато, но он идти на попятную не планирует. Так у Куроо возникнет больше вопросов и уйти он, не дав существенный ответ, точно не позволит. — Ты уверен? — голос Тетсуро становится теперь серьёзнее, нотки беспокойства или чего-то другого, но похожего, все еще есть. Правда, часть из них заменяет что-то другое, более темное. Вызывающее у Дайшо мурашки по спине. Это что-то — плохой знак. Куроо чувствует, что ему нагло пиздят и пытается давить. Значит.. Сугуру сглатывает, собирает в руки остатки себя, поднимает глаза и говорит настолько уверенно, насколько это сейчас возможно: — Я же уже сказал, что да. Не трать моё время, — заканчивает он уже более токсично, ядовито и затем выдергивает руку. Вот так, думает он. Нужно просто вернуться к своему обычному поведению. Перед тем как отвернуться, Дайшо в последний раз смотрит на Куроо и чувствует, как внутри него что-то крошится с треском горящего дерева. Потому что лицо Тетсуро хмурое, задумчивое и тучное. Потому что Куроо встречается с его взглядом и болезненно хмыкает. — Да-да, как скажешь, — прилетает расстроенно-веселое уже уходящему Сугуру в след. Вот так, думает Дайшо. Вот так. Все как обычно и ничего более. Ничего. Более. Но почему-то внутри от собственных мыслей и попыток в убеждения болеть не перестаёт.

***

Когда они видятся в следующий раз, то все встаёт на свои места только лишь с небольшой погрешностью, с мелкими царапинами на паркете, напоминающих о перестановке. Дайшо и Куроо так же тявкаются, так же цепляются и так же играют в волейбол. Разве что Тетсуро не перестает бросаться этими своими взглядами, как искрами. Они такие же выжигающие, такие же горячие, поэтому Сугуру тяжело их выдержать, но виду он не подаёт. Только держит дежурную ухмылку, только подтрунивает над Некомой как обычно. Только делает вид, что не видит, что не замечает. Мол, у змей вообще-то тепловой визор, а не человеческие глаза. И если кого-то из другой команды убедить Дайшо своим поведением ещё может, то вот себе врать уже не получается. Особенно, когда с Куроо напрямую сталкивается, когда стоит прямо напротив него перед сеткой. Когда Сугуру видит этот его взгляд перед сном. Врать собственному сбитому сердцу получается откровенно хуево. …Но со временем углы сглаживаются. Дайшо учится носить новую шкуру, учится уговаривать себя дышать, когда кто-то произносит запретное “Некома”, а не задерживать дыхание (ещё ни разу дышать нормально не получалось). Сугуру учится новой роли, но это у него всегда получалось хорошо, поэтому он как-то с ней уживается, срастается. И после этого все идёт хорошо. Ну, относительно. Он и Куроо продолжают общаться так же, как и обычно: кусаются, подстегивают, высмеивают. Но иногда случаются и приятные моменты. Как после одного тренировочного матча, в котором в итоге побеждают Нохеби. — Это было хорошо, змейка, — говорит ему Куроо после матча. Улыбается он в это время так обезоруживающе, так ярко и так крас.. неважно, что Сугуру едва не задыхается. От усталости, конечно же. — Да, вы тоже были неплохи, — отвечает ему лукаво Дайшо, когда возможность говорить возвращается. За все это время он научился заставлять свой язык заново говорить в рекордные сроки – за миллисекунды. Правда, научиться минимизировать урон от улыбок Куроо или прекратить терять дар речи совсем так и не получилось. В ответ на сказанную фразу Тетсуро смеётся громко, по-долбоебски немного, но все равно как-то даже приятно. Так, что Сугуру тоже отвечает ему смехом. И это короткий момент, всего лишь пару жалких секунд, но почему-то Дайшо от них теплее, чем от всего того проведенного на площадке времени вместе с Тетсуро. Чем от половины времени, прошедшего со знакомства. И осознание этого удручает, хотя и сам момент скорее греет, чем что-либо ещё. Но когда Дайшо вспоминает о нем позже, когда мгновение становится воспоминанием, он думает только: невыносимый. Невыносимый, невыносимый, невыносимый. Как же Куроо уже заебал. Затрахал. Сжег не только чертовы штаны пожаром, не только опалил румянцем-ожогом щеки, но и посмел залезть глубже. Сгрести все в кучу, все выстроенные годами мысли, свалить все в одно и поджечь. Устроить ебаное пепелище прямо под коркой. А этим пеплом Куроо ещё и посмел удобрить что-то страшное. Заставил это что-то вырасти, зацвести и оплести корнями-отростками-листьями сердце. Ебучая венерина мухоловка. Или что там еще опаснее? Хотя опаснее чертового ходячего пожара-Тетсуро вряд ли найдется. Уж в этом Дайшо уверен. …В следующий раз собираются команды уже самостоятельно, не по инициативе тренеров. Матч происходит уже после основной тренировки, поэтому людей немного меньше, чем обычно — кто-то ушёл, сославшись на дела и на то, что вместе с ещё одним матчем тренировка будет гораздо длиннее. Дайшо понимал, что такое может произойти, поэтому и не спорил вовсе, но сам до последнего надеялся, что людей будет как можно больше. Потому что без множества окружающих атмосфера становится совсем неформальной. Такой, в какой они с Куроо ещё не взаимодействовали. Такой, в какой Сугуру думал, он никогда не будет с ним взаимодействовать. Это давит на и без того воспаленные волнением от предстоящей игры нервы. Разжигает что-то опасное внутри ещё сильнее, ярче. И Дайшо старается потушить, старается отвлечься. Он в сотый раз прогоняет одну из тактик игры, в десятый раз разминает пальцы, в третий поправляет укладку. Даже решает поболтать с кем-то из команды, но затея оказывается провальной — небезразличные игроки тут же спрашивают все ли в порядке. Сугуру знает ответ на этот вопрос, но произносить его вслух ему не хочется. Потому что вслух придётся признать и свои другие чувства. Казалось бы, все и так идёт так себе, но все становится ещё хуже, когда Некома наконец-то заходит в спортивный зал. На личную территорию. Куроо заходит на личную территорию. Дайшо этой странной, откровенной и пиздецки будоражащей мыслью прошибает холодным потом. А затем жаром, дрожью, чувствами. Так, что крышу сносит. Ладно, уже и фундамент. Но вместо того, чтобы обрушиться, вместо того, чтобы осесть и провалиться, Сугуру улыбается. Кивает всей Некоме, совсем не выделяя кого-то конкретного даже взглядом. Потому что специально закрывает глаза. — Вещи можете оставить в раздевалке. Она находится слева, — говорит Дайшо слегка лукаво, слегка уверенно. Слегка как обычно. Но не до конца. Но его это “не до конца” распознать тяжело и под вооруженным взглядом. И пока Сугуру объясняет что и где находится, пока нянчится со всеми и отводит по местам, он чувствует себя странно. Будто проводит рум тур. Будто действительно не собирается проводить тренировочный матч, будто не действительно наконец-то подбирается к Куроо ближе, а просто собирается с кем-то чаевничать. Собирается покушать тортик, печеньки, вафельки. Собирается вовсе не контактировать со своими чувствами, а обсуждать погоду. Мол, какая жалость, что мало дождей. Какая жалость, что засушливый сезон, потому что повышается риск возникновения пожаров. Возникновения.. — Витаешь в облаках, Дайшо? — говорит ему внезапно подошедший пожар. И от его быстрого появления, резкого потока тепла, Сугуру передергивает. Едва не выбрасывает с планеты. Ну, из собственного тела точно. Потому что оно аж подскакивает. — Блять, напугал! — рефлекторно кричит Дайшо под аккомпанемент дикого ржача одного уебка, а не человека. — И хватит ржать, сука! …И эта перепалка чудесным образом баланс сил восстанавливает. Чудесным образом возвращает Сугуру в реальность, вырывает из мечт. Тыкает в лицо фактом того, что они из-за одного матча кардинально не сблизятся, не срастутся. Мол, извините, но даже металлам требуются столетия, чтобы кристаллическими решётками сплестись, а вам, долбоебам, и того будет мало. Вот только их игра идет далеко не так, как обычно. Она гораздо более.. дикая. И Нохеби, и Некома пробуют то, чего не могли бы позволить себе на настоящей игре, на настоящем матче. Ведут себя так, как не могли бы себе никогда позволить на соревнованиях. Особенно это касается самого Дайшо. Потому что заискивать, хитрить не перед кем. Из наблюдателей только несколько ребят на счёте, не более. Никаких судей, никаких зрителей, которым нужно угождать. И это развязывает все — руки, тело, язык. — Аут! — кричит Сугуру, когда подача Тетсуро улетает в линию, но не за неё. — Эй! Я видел, что попал! — возмущается ему в ответ Куроо. — Значит у тебя не только с меткостью, но и со зрением проблемы, гаденыш! — в подтверждение своих слов Дайшо не только показывает язык, не только подначивает всю команду освистывать другого капитана, но и демонстрирует средний палец. …И так проходит вся игра. Они оба пререкаются, бросаются колкостями, грызутся, пока остальные сокомандники наблюдают и только пожимают плечами, молчаливо, но иногда понимающе переглядываются. И Сугуру в этой игре расцветает. Он дышит так, что легкие обжигает. Так, что горло пересыхает, а с лица не слезает ухмылка. Но Дайшо, конечно, не веселится, нет. Он просто хочет надрать одному наглому котяре зад. Просто хочет отстоять честь своей команды, как капитан. Просто как-то так получается, что во время этого он чувствует себя лучше, чем от десяти побед над другими командами. Лучше, чем от большинства игр, тренировок. Лучше, чем когда-либо ещё. Но момент длится все же не так долго, как ему бы хотелось, потому что спустя час игры матч-поинт все же наступает у Некомы. И мяч, как назло, слетает с рук Сугуру под диким углом. Дайшо шипит, сильно ударяет кулаком по полу от разочарования и попутно пытается отдышаться. Совсем обнаглевшее сердце, как назло, успокаиваться не хочет. Слишком разбаловал всякими котярами. — Что такое? Руки отбил, капитан? — сипит ему Тетсуро с похожей проблемой, отдышкой, но все равно ухмыляется при этом как последний еблан. Сугуру говорит что-то едкое ему в ответ, а сам думает о том, как он Куроо ненавидит. Терпеть не может. Настолько, что не может выпустить из мыслей. Настолько, что желаниями своими бы задушил, выбил бы все дерьмо, снял бы вместе со всем остальным его чертову ухмылку. Настолько, что сердце не успокаивается даже после пары минут отдыха на полу. Настолько, что перед сном в тот день Дайшо думает не о матч-поинте, не о своих косячных руках, а об ухмылке Куроо.

***

Местом решающей встречи для Сугуру и Тетсуро становятся зимние соревнования. И, сначала, эти соревнования кажутся для Дайшо значительными из-за того, что матч определит, чьим будет место на национальных. И, может быть, из-за того, что Некома и Нохеби стали своего рода постоянными соперниками. А такой матч — хорошая возможность перед другой командой своей победой закрепить первенство. И подначить. Но позже, когда мандраж от возможности осуществить одну из своих мечт спадает, Дайшо накрывает осознанием того, что эти факторы — не единственные. Потому что у него есть, боже-уже-не-простит, влюблённость в ебучего капитана Некомы. Из-за этого ожидание будущей встречи будоражит так, что Сугуру едва не лихорадит, едва не трясет в горячке. И несмотря на то, что тело каким-то образом справляется с тем, чтобы его ебейшую нервозность не показывать, то вот мысли стараться даже не пытаются. Они не то плавятся, не то тонут. И Дайшо вместе с ними, как капитан горящего судна в море. Уходит вместе с кораблём на дно, ха-ха. Но, в общем, мозг Сугуру, несмотря на подкидывание кортизола едва ли не до панических атак, все равно кидает в него и дофамин. Мол, сгорит, съестся. Стерпится. Потому что увидеть Куроо все же хочется. И вот этот противоречивый коктейль внутри Дайшо варится, закипает. Толкает его чувства по граням туда-сюда. Так, Сугуру хочет чертового Куроо видеть, но настолько тревожится, что не сможет провести свою команду на национальные, что одновременно хочет послать все нахуй. И Тетсуро в том числе, потому что он — прямая угроза вселенского масштаба для маленького счастливого мирка Дайшо. Для всех его мечт о национальных, победе. Волейболе. Адекватности, блять, в конце концов. И все эти чувства выматывают так, что на соревнованиях Дайшо чувствует себя хуже, чем когда-либо прежде. На официальном приветствии у него даже дрожат от нервов руки, что Сугуру скрывает достаточно умело за спиной или движениями, но тревогу отменить собственная натренированность никак не помогает. И это очень, блять, грустно, потому что при рукопожатии капитанов тревога достигает своего пика. Долбит уже через край. Настолько, что Дайшо находит себя только в объятиях мозолистой, горячей ладони. И просыпается, как от кошмара. — Удачной игры, — говорит ему Тетсуро все так же довольно-игриво-угрожающе. С этой его блядской улыбочкой. “Блять”, — хочет ответить ему Сугуру и вдарить после. — И вам не забивать, — в итоге отвечает он с натянутой от нервов улыбкой. И, видимо, Куроо успешно принимает выражение лица Дайшо за раздраженную уверенность, соревновательность, которую он обычно демонстрирует. Потому что Тетсуро в ответ привычно хмыкает, сверкнув глазами. Вот только в этом сверкании что-то не так. В чужих глазах мелькает что-то странное, необычное. Такое, что Сугуру сомневается в реальности замеченного. Потому что на него так смотреть не могут. И тем более не Куроо Тетсуро. — Я серьёзно, — привлекает внимание виновник новой волны тревоги. — Удачи вам. И говорит он это мягко, а ещё серьёзно, как откровение. Или как заклинание, излечивающее смертельное в обмен на что-то такое же значимое. Или как дифирамбу, прошёптанную в порыве. А ещё в его словах Дайшо почему-то слышит тепло трескающегося камина, жаром которого обдает уши. Но на самом деле кожа Сугуру краснеет вовсе не из-за придуманного очага, не из-за ласкающего кожу пламени, а потому, что Тетсуро говорит ему слова удачи так, как произносят признание. Признание. — А.. Дайшо тушуется. Ломается. Трещит. — Д-да, спасибо.. Он опускает взгляд, а затем едва удерживает глаза от естественного притяжения к лицу Куроо. Вот ведь блядский.. Вместо того, чтобы продолжать пытку общением с Тетсуро, Сугуру поспешно и непонятно зачем кланяется, бормочет что-то неловкое, а затем уходит. Уходит-уходит-уходит. Сбегает. Куроо, кажется, кричит что-то ему вдогонку, но Дайшо не слушает — только прибавляет шаг, чтобы наконец-то слиться с командой, войти в обычное и привычное. — Ты в порядке? — спрашивает его кто-то странным тоном, когда слиться с толпой все же получается. — У тебя уши красные, капитан. Лихорадит? Дайшо покрывается холодным потом, вздрагивает. Мурашки проносятся по нему уже не стайкой, не косяком, а табуном. Толпой. И ногами размазывают в месиво последние нервные клетки. — Н-нет. Все нормально, — убеждает сильно неубедительным тоном Сугуру, прикрывая руками собственные уши. Ебаные уши. …Просыпается в следующий раз Дайшо уже тогда, когда стоит на принятии подачи. От всех проблем его отвлекает свисток. Отвлекает шум групп поддержки на трибунах: их отчаянное Не-ко-ма и протянутое Но-о-о-хеби-и. Отвлекает нарастающий галдёж сокомандников. Но больше отвлекает внезапное осознание надвигающегося. Дайшо старается сглотнуть эту нахлынувшую волну, но делает это скорее по инерции, потому что разумом прекрасно понимает — ведром от цунами не спастись. …И не спасается. Сначала свистком подачи сносит подчистую внутри него всё накопленное. Будто сметает все несуществующие дома, инфраструктуру, трепетно нажитую и выбираемую годами. Мебель, вещи, людей и трепетно оберегаемых тараканов. Свисток задается в голове Сугуру так, что сносит крышу. Его конкретную крышу. — Дайшо! Кто-то кричит ему, потому что мяч летит прямо на него. И из-за этого восстанавливает Сугуру собственную крышу быстро, с помощью годами наработанного опыта. Строит каркас из балок тем, что вдыхает носом воздух и слегка приседает, когда слышит скрип своих кроссовок. Затем выкладывает в линию шифер своими глазами — отслеживает направление мяча, как тот падает, как тот теряет скорость. А затем Дайшо, наконец-то, вколачивает в жёсткий материал гвозди — отбивает мяч вверх неплохим нижним приёмом. И только тогда сглатывает нервы. — Прикройте! — кричит Сугуру после, потому что доводка не получается, хромает, но сам он только радуется, что мяч в игре. Что не упал. …И тогда Дайшо, наконец-то, включается.

***

…Но несмотря на все то, что в этой игре Сугуру делает, выиграть у Нохеби не получается. Не получается, блять. Все блоки, все отточенные приемы, все хитрости. Всё подлизывание к судье и зрителям не даёт результата. Просто, нахуй, не помогает выиграть. Поэтому в конце матча Дайшо не разбит, нет. Он раздавлен. Внутри него все клокочет гнилью, сносятся цунами из отходов крыши, дома, люди. Но теперь уже с концами, без права на возврат и быструю отстройку. Потому что Сугуру не имеет не то что фундамента, он не имеет даже цемента для него. И это душит. Выжигает. А самое худшее даже не в этом. А в том, что Дайшо — ебучий капитан, в чьи обязанности входит прощание. Болтание с ебаным пожаром, а не человеком. И вот это уже просто пиздище. Потому что притворяться получается херово. Потому что маска в виде ухмылки трещит, стягивает кожу под ней, а ещё, почему-то, после стольких лет давит. И Сугуру бы отвязался от Куроо как можно быстрее, чтобы ухмылку стянуть, если бы от Куроо можно было отвязаться. И, ну конечно же, болтать он начинает, неверно считав лицо Сугуру за привычное им раздражение. И все идёт нормально. Дайшо отвечает так, как отвечал бы ранее, но затем.. — Надо просто лучше стараться, змейка, — говорит Куроо дразняще. Но Сугуру не ведётся в этот раз. Не подыгрывает. Его в этот раз передергивает, как от удара в солнечное сплетение, в печень, в сердце. Да так, что никакие кости, никакие ребра и жировые прослойки не спасают. Дайшо каменеет — защитный механизм для того, чтобы не расклеиться прямо здесь, прямо перед Куроо. Но взгляд от него не отводит. А потому видит, как у Тетсуро подлетают брови, сжимаются губы в понимании того, что он только что, блять, сморозил. — ...Слушай, это была шутка, — говорит он уже без издевки, но Сугуру не перестаёт казаться, что смеяться над ним Куроо не заканчивает. И никогда не заканчивал. Никогда, мать его. — Да что ты, блять, знаешь о наших стараниях, — выплевывает в итоге Сугуру, которого от злости начинает трясти. И трясёт его сильно, будто тело тоже ощущает обиду вместе с ним. Негодует, копит силы, чтобы ударить. — Да что ты, нахуй, вообще о себе возомнил?! — Сугуру, я.. Ах, нахуй, Сугуру?! С каких пор он, блять, позволяет себе так его называть? С каких пор Дайшо разрешал себя так называть? И неважно, что он хотел бы этого. Сейчас это не имеет значения. Сейчас его жрёт ломтями обида, кромсает на куски. И Куроо справиться с ней не помогает. Нет, он только добивает, топчется по лежачему и гогочет. Поэтому вместо того, чтобы смять собственную гордость, Сугуру поступает иначе. — Пошел нахуй, — Дайшо это не говорит, нет. Слова стекают с его клыков самостоятельно, он только помогает наконец-то вырваться им изо рта губами и языком. Толкает, как с трамплина. Куроо смотрит на него странно, потому что виновато, поджав губы. И сам он весь совершенно не такой, как обычно — Сугуру настолько непривычен его вид, что в любой другой ситуации он бы даже спросил о том, что случилось. Но сейчас он только предупреждающе корежит лицо, когда Тетсуро порывается что-то сказать. А, затем отходит на пару шагов, напускает уверенности и отчужденности на лицо, искренность которых уже не трещит, а грохочет швами. И отворачивается. Сначала Дайшо идёт не быстро, старается максимально вжиться в роль нормального состояния, но костюм ему узок и подгоняет давлением на кожу. Поэтому возле двери Сугуру не выдерживает, срывается на быстрый шаг. А как только оказывается за спасительной стенкой, бежит. Дайшо делает это едва ли не так же, как бежит спасать мяч при матч-поинте противника. Едва ли не так же, как бежит в метро, куда-то опаздывая. Едва ли не так же, как бегает от себя. В раздевалку своей команды Сугуру влетает. Все сразу оборачиваются, отвлекаются на него, но сам Дайшо внимания не обращает. Потому что не хочет, потому что не может, потому что было бы слишком тратить силы и на это. Сугуру переодевается быстро, рывками, и так же резко собирается домой, чтобы сокомандники не успели задать вопросов. Вернее, вопросы они задают, просто делают это в мыслях и глазами, но Дайшо им своими действиями отвечает достаточно чётко — не сейчас. И в мыслях у него только: не сейчас, не сейчас, не сейчас. Быстрее, быстрее, быстрее. Потому что швы трещат набатом в ушах, барабанами сердца и лёгким, отчуждённым звоном сломанного, старого ТВ. И эту персональную какофонию паники Сугуру выносить больше не может, хочет выплеснуть. Поэтому бежит сразу же, как вещи оказываются собраны. Даже не прощается — всем и так всё понятно, поэтому извиниться-оправдаться успеет потом. Потом-потом-потом. Улица откатывает Дайшо свежестью, стоит ему только вбежать в неё, ступить за порог. Прохлада вне здания спортивного комплекса такая, что Сугуру едва не задерживает дыхание, как при заходе в холодную-холодную воду. И этот холод освежает его затхлую тревогами голову. И делает это настолько сильно, что Дайшо просто стоит пару секунд на месте, когда с него стекает раскрывшийся в полной мере сейчас и незамеченный ранее стыд от побега. Незамеченный стыд от проигрыша перед командой. Незамеченный стыд от самого себя. Так Сугуру и впадает до конца в мерзкое, противное состояние проигравшего. Он оседает на ступени где-то немного в стороне, ставит ближе к себе колени и опирается на их вершины головой, локтями. И разрушается. Дайшо отпускает себя почти сразу: сначала просто разрешает мелкой дрожи покрыть свою спину, руки, ноги. Затем позволяет глухому всхлипу сорваться со своего носа, скользнуть по губам легкой кривизной. А после Сугуру разрешает своим глазам плакать. И на улице, зараза, холодно. Ещё холоднее векам, намокшим от слёз. Сугуру понимает, что распускать слюни на морозе — последнее, что стоит делать, но выбора у него нет. Потому что реветь перед командой не по-капитански. Потому что реветь где-то ещё в здании означает наткнуться на Куроо. Сугуру едва не рвало от ярости, обиды и собственного ничтожества. Он хотел сломать что-нибудь, разбить, выгрызть что-то так, чтобы оставить в этом зубы и свою боль. Он бы хотел выреветь себе все глаза, чтобы не видеть чернильных волос и глаз даже во снах. Он бы хотел сломать кому-то нос. Но кто-то представлялся слишком конкретный, а не образный. И на самом деле Сугуру понимает, что не хотел бы ломать Куроо нос. Он бы не хотел никогда его не видеть. На самом деле Дайшо хотел бы быть с ним честен. Хотя бы в собственных мыслях. На самом деле он хотел бы постоянно на Тетсуро смотреть. Так, чтобы едва не до ожогов. На самом деле Сугуру хотел бы, чтобы он являлся во снах всегда, чтобы видеть его и там, потому что днем видит постоянно — на веках Куроо уже выжжен. Он хотел бы, желал бы.. — Дайшо? Сугуру вздрагивает и замирает. Да блять. Сердце его начинает стучать, как бешеное, а мышцы сразу напрягаются, будто не истратили все свои силы ещё где-то двадцать минут назад. И тогда на Дайшо накатывает стыд. Стыд, стыд, стыд. Какой же, нахуй, стыд. Почему обязательно появляться тому, кого Сугуру меньше всего ждёт? Почему он даже в отдалении от команды не может перестать быть капитаном? Просто выплеснуть все, что накопилось? Почему из всех возможных людей нашел его именно чертов Куроо Тетсуро? Дайшо стирает быстро успевшие проступить слезы, дрожащими руками забирает ветровку и подскакивает со ступенек. — Эй, постой! Сугуру не оборачивается, только суетливее передвигает ногами, едва не срываясь на бег. И не делает этого только потому, что после матча двигаться сложнее, чем он думал. Стоит лучше тренировать выносливость. Стоит лучше тренироваться. — Да стой же ты! Бегут они так минут десять точно. Выбегают за территорию школы, минуют даже одну остановку автобуса. И все равно Тетсуро бежать не перестает, только набирает темпы, хотя и сам после тренировки явно измотан. Вот только Дайшо бежать так долго в таком состоянии не способен — постепенно замедляется, а затем и вовсе останавливается, пытаясь отдышаться. Тетсуро тут же останавливается рядом, сипит так же, как и он, но все равно говорит, хоть и сбиваясь на вдохи: — Только.. посмей.. сбежать ещё раз, — добавляет он последние три слова на выдохе. — Какой же ты невыносимый, — запыханно отвечает ему Дайшо через минуту, когда дышать уже легче. — Да-да, — вздыхает Куроо в ответ и вытирает тыльной стороной ладони пот со лба. И этот жест Сугуру бы нервировал, если бы не его состояние. Тетсуро оседает на ступени какого-то магазина рядом с ними грузом, облокачивает локти на колени и замирает. Смотрит вперёд как-то устало и тоже утяжеленно — так разглядывают что-либо только те, кто от усталости едва не проваливаются в сон. Или те, кто просто конкретно так заебались. Впрочем, одно и то же. Но Дайшо такой Куроо почему-то не нравится. Хотя должен, потому что желал он ему много чего неприятного. Осознание собственных ощущений немного отрезвляет, разряжает и даёт проснуться. Пока не встать с кровати, но сделать длинный, первый утренний вздох. Тетсуро же, как чувствует его готовность, начинает говорить: — И почему ты пытался убежать? Дайшо не знает, что ответить ему сначала. Молчит, потому что есть слишком много вещей, которых бы ему стоило произнести. Они крутятся у Сугуру в мыслях, циркулируют, как яд, не успевший пройти детоксикацию, но выцепить из них что-то конкретное не получается. И подогнать это что-то под рамки отношений тоже он бы ни за что не смог. Потому что все пропитано чувствами, а открываться Дайшо не хочет. Слишком больно ему могут сделать. Слишком сильно ударить. Из-за этого только и получается повторять вопросы, ответы на них же в голове. Почему он пытался убежать, да? Потому что это все, что Сугуру, блять, умеет. Потому что это все, что он обычно делает со своими чувствами — он от них убегает. Он их боится. Сугуру и сейчас боится. Он был напуган даже при легком проявлении своих чувств в голове. Назойливые мысли никак его не покидали, но Дайшо больше не мог притворяться, что те ему не нравятся. Потому что нравятся. Ещё как нравятся. Настолько, что Сугуру едва уговаривает себя перестать думать о какой-то несуществующей романтике, сосредоточиться на волейболе. Потому что он прекрасно понимает, что в реальности выдуманный исход невозможен, а его мечты — мечты и только. Потому что Дайшо недостаточно красив, недостаточно старателен, недостаточно хорош в волейболе. Недостаточно хорош для Куроо. Он знает, знает-знает-знает, что его, такого недостаточного, ни за что не полюбят. И рядом с Тетсуро эти мысли особенно обостряются. Но разве он может перестать желать? Сугуру жаждет этого, жаждет, как ледяное тело — огня. Он — змейка, как говорит.. неважно. Он — хладнокровное, ему нужно тепло извне. И неважно, что обжигает. С Куроо ведь всегда так двойственно. С ним тяжело, потому что он постоянно треплет нервы, рвет их, царапает и путает, как кошка пряжу при игре с клубком. И дербанит не стесняясь, оставляя только клочья, будто даже не кот постарался, а настоящая собака. Хотя в том, что Куроо ебаная псина, Дайшо никогда не сомневался. Ещё Тетсуро хочется послать нахуй. Сказать: ты заебал меня уже в край. Хлопнуть воображаемой дверью, потому что в нормальных помещениях они никогда не встречаются — слишком интимно, — и уйти. На этот раз точно в последний раз, точно до конца, без права на возврат. Мол, всё, они третьегодки и по другие стороны сетки не увидятся. И вне сетки они тоже, тем более, не увидятся. Но больше всего этого Дайшо только хочется просипеть позорное: Перестань. Перестань-перестань-перестань. Перестань делать мне больно. Перестань быть таким невыносимым. Перестань, перестань, перестань. …Вот только Сугуру не может себя обмануть. Он знает, что говорить “перестать” нужно не только Куроо. Потому что Дайшо сам не может остановиться, сколько бы себя не уговаривал. Сколько бы не шипел на себя ядом, не травился собственной желчью. Увы, если вы вырабатываете яд, это значит, что для вас он не опасен. Не опасен. Тогда что Сугуру так разъедает? Собственная жалость? Желание перестать потакать своим страхам и, наконец-то, открыться? Или своеобразный коктейль Молотова из его заебов? Если последнее, то ему уже давно стоило сгореть. Ебаным пожаром. Вот только просить греть только Дайшо — слишком самонадеянно. Сугуру прекрасно понимает, что огонь без него справится, что как раз-таки костру без змеи будет житься так же, как и с ней. А может даже лучше. И почему-то знать это больно. Больно и, совсем немного, холодно. Потому что Сугуру прекрасно понимает все. Понимает, что Куроо красивый, умный и хороший блокирующий. Он достаточный, в отличие от Сугуру. Он смеётся искрами, улыбается всполыхами, обжигает своими словами и видом, как настоящий костер. Куроо, в отличие от Дайшо, более чем достаточный. Потому что что он — пламя. Пожар. А тепло любят все. И нужно оно всем, пускай и в разной мере. Но истерзанный истерикой, мыслями и бегом Сугуру может ответить только надтреснутое: — Разве это важно. И это не вопрос, потому что ответ очевиден. Он понятен с самого начала. Потому что тепло может прожить без змеи, а змея.. — С чего ты решил? Куроо обрывает новый поток мыслей Дайшо своим голосом. Отвечает он на удивление тёмным, густым тоном, хмурость которого просочилась в связки от сосредоточенного, задумчивого лица. Такого лица, что Сугуру начинает хмуриться ему в ответ. — Ты, блять, смеёшься? — не выдерживает Дайшо. Всё в нем начинает бурлить и кипеть: совсем скоро все обиды и недосказанности выблюются из него, а он будет жалеть, что не сделал это хотя бы в ванную. Будет жалеть, как делал это всегда. — Как видишь, нет, — отвечает ему Куроо скорее с вопросом. — А почему должен? Почему, блять, должен. — Ты.. — Сугуру кривится от обиды, сжимает руки в кулаки от неё же. И только его голос дрожит от злости. От ебаной ярости. — Ты, блять, серьёзно?! Дайшо снова срывается, подрывается ко слишком спокойному Куроо, а затем наклоняется, чтобы резко схватить за грудки. — Всё это время! Все это ебаное время мы срались! Все это ебаное время мы только и делали, что были врагами, а я.. — Дайшо останавливается, потому что давит. На него давит в горле ком тревоги, ком слёз и страха перед тем, что должно произойти. Перед тем, что должно было рано или поздно случиться. Но Сугуру этот ком сглатывает. Сглатывает и продолжает. Потому что выносить больше не может. — Я хотел быть ближе, ясно?! Я.. Но мы.. Мы из раза в раз оставались на расстоянии. И ты даже не пытался это изменить! А теперь ещё и это.. Конечно, неважно почему я сбежал. Ты меня, блять, все равно ненавидишь. Все равно.. В конце Сугуру сдерживать себя больше не может. Он покрывается крупной дрожью, а из глаз выступают первые горячие слёзы. Он, нахуй, плачет. Блять. — Все равно ты.. Пора уже признать. —...никогда не полюбишь меня. И тогда Сугуру действительно рассыпается. Потому что это — истина. Аксиома, не требующая доказательств. Потому что он весь — недостаточный, скользкий и холодный. Потому что Дайшо никогда бы не мог кому-то такому.. — Эй. Куроо резко прерывает мысли снова. Выдергивает из них, чтобы поднять за подбородок, чтобы мерзкое лицо Сугуру разглядеть. — Не надо! Дайшо пытается отстраниться, спрятаться, убежать, но его держат уже за плечи крепко. Не отпускают. — Пусти меня! Дайшо брыкается, дёргается, а потом.. — Я люблю тебя. …замирает. Все резко становится тихим, как он сам, как его мысли. Даже сердце, бешено дрожащее в темной клетке из рёбер, делает остановку. Замолкает ненадолго вместе с Сугуру. — Что? — сипит Дайшо. Тетсуро же отвечает ему уверенно, четко. — Я люблю тебя. И тянет ближе, тычется своим горячим лбом в лицо Сугуру. И повторяет ещё раз, ещё, и ещё. — Я люблю тебя, я люблю.. Дайшо не отвечает на это ничего, только молчит-молчит-молчит, потому что сказать ничего не может физически. Не может даже ответить мысленно. Потому что в голове у него только Куроо. Тетсуро, говорящий ему.. — Я люблю тебя. Сугуру не знает, сколько слушает голос Куроо, не знает, сколько тот повторяет ему одно и то же, но когда возможность говорить у Дайшо возвращается, Тетсуро уже начинает немного хрипеть. — Я думал, что ты терпеть меня не можешь, — нехотя перебивает Сугуру. — Я думал точно так же, — слегка сипит ему Куроо, пока смущающе заглядывает в глаза. — Ты серьёзно? — Дайшо, сквозь смущение, хмурится, раздражается. — Абсолютно, — хмыкает Тетсуро. А затем переводит взгляд от глаз, на губы Сугуру. И делает он это нарочито заметно, маняще. Так, что не сглотнуть не получается. Куроо двигается вперёд медленно, тоже как-то специально, чтобы ожидание повысить. Вот только.. — Стой! Дайшо от него едва не отпрыгивает, а впопыхах даже ударяет лбом. И отлетает краснющий-краснющий. Едва не пуская пар из ушей. Тетсуро смотрит на него ахуевше. — Ты чего? — Я.. не целовался никогда, — в ответ мямлит Сугуру, начиная осознавать то, что произошло. — Мы можем повреме... — Ну ты и лошок, — говорит Куроо нейтральным тоном, но тут же ломается, когда снова смотрит на Дайшо. Подонок начинает ржать как конь. Иногда задыхается, даже как-то хрюкает пару раз и заливается смехом из-за этого ещё больше. И смеётся Куроо до того громко, что Дайшо уверен — его барабанные перепонки кривятся в отвращении так же, как и его лицо. — Я лошок? — цедит Сугуру, пока его глаз, кажется, ловит нервный тик. — Себя видел? Из нас двоих лох только ты. Тетсуро в ответ только ухмыляется, как обычно, расхлябанно, с едкой хитрецой во взгляде. Тянет лыбу как полный мудак, в общем. И от этой лыбы внизу живота что-то предательски скручивает узлом. Так, что Дайшо приходится укусить себе щеку, чтобы едкость чужих глаз не разъела мозг до конца. — О, конечно я себя видел, — заливает Куроо с новым прищуром, каким-то даже приторным и лукавым. Не предвещающим ничего хорошего. Таким, что Сугуру, готовясь, сглатывает уже подслащенную слюну. — Я прекрасно выгляжу. И ты это так же прекрасно знаешь. Тетсуро продолжает насаждать на уши, но решает нападать не только этим — по мере произнесения выпускает ручищи, как Кракена. Те сразу тянутся вперёд, жадные и жаждущие. Хотят подцепить все, до чего дотянутся, но в итоге одна все же останавливается на бедре Сугуру, а вторая оплетает цепью поясницу. По коже в этих местах тут же бегут испуганные мурашки. И Дайшо их прекрасно понимает. Только почему-то не боится — вместо этого предвкушающе вздрагивает. Блять, предвкушающе? Как же он ебнулся, думает Сугуру. А затем никак Куроо не останавливает. И Кракена побеждать не планирует. — Я думаю, по секрету, — продолжает нашептывать ему Тетсуро как известную только ему тайну, как горячечный бред шизофреника или неуравновешенного в приступе. — Что ты тоже довольно хорош. Не так, как я, но все же. На этом Сугуру не выдерживает, шипит раздраженно и уже было подрывается встать, как его тут же останавливают растянутым: “тише-тише”, а ещё горячими руками, которых избежать не получается. Потому что хватают они, кажется, не только талию и поясницу, но ещё и что-то под слоем кожи. — Шучу-шучу, не вскакивай так, — добавляют серьёзнее, соскребая хватом уже жировую клетчатку. — Да что тебе, блять, нужно, — Дайшо пытается оттолкнуть, вырваться, но от него все никак не отстают, что бесит лишь больше. А затем Сугуру в порыве встречается с чужим спокойным, ожидающим взглядом и тут же под ним тушуется, сам себя останавливает. Тетсуро на это вздыхает, прикрывает глаза, а не привычно смеется. Качает головой и хмурит брови так, будто нервничает, собирается с мыслями, а не как обычно готовится подколоть. И все в этот момент так странно, так по-другому, что Дайшо от шока застывает, пытается новое осознать. Получается только ахуевать. — Я хочу прояснить то, что давно стоило обговорить, — отвечает слишком серьёзно Куроо. Настолько, что немного пугает и заставляет сглотнуть в преддверии тревоги. Ладно, тревога Дайшо уже далеко не в дверях, даже не в гэнкане — она уже чешет гланды в горле, танцует дрожью в пальцах и течет вместе с предательской каплей пота на лбу. Правит над телом, мыслями и всем-всем. Выше неё по статусу и полномочиям только… — Я имею ввиду.. все то, что между нами происходит. И в этот момент Сугуру едва не разрывается над тем, на что обратить свое внимание: на то, что Куроо до боли очевидно нервничает, или на то, что до боли очевидно нервничать начинает уже он. Из-за перегрузки мозга, — уж извините, ебаный пожар в центре восприятия из-за одного конкретного уголька-вовсе-не-человека, — Дайшо отвечает наспех: — А что между нами происходит? И тут же прикусывает свой поганый язык. Блять, блять, блять.. Куроо, конечно же, хмурится ещё больше. И от этого Сугуру страхом и нервозностью передергивает. Да почему он, блять, боится?! — Я.. имею ввиду все эти чувства между нами.. — сглатывает Тетсуро громко. Так, что у Дайшо закладывает уши на пару секунд. Удивительно, но как только Куроо начинает говорить снова, уши уже внимательно слушают. — Ты же не хочешь сказать, что я один это испытываю? И затем Куроо смотрит на него. Смотрит так волнительно, сомнительно, с тревогой в искрах бликов. Именно таким образом, каким мечтал увидеть его взгляд Сугуру. Именно так, как хотел он Тетсуро довести. Вот только испытывает от чужих чернильных глаз Дайшо вовсе не удовольствие. Ему от них нехорошо, ему от них странно. Потому что Куроо волнительно и сомнительно не идёт. Ему не идёт вся эта нервозность, хоть он и выглядит с ней.. по-дурацки, по-дебильному, конечно, но в какой-то мере мило. Но Куроо гораздо больше идёт ярко, пылко и уверенно. Ему идет хмыкать, смеяться гоготом глазами и улыбаться мимическими морщинками, а не стрелять взглядом из-за страха, выискивающе озираясь. Поэтому Дайшо сглатывает, старается унять дрожь в руках и единственное, чем показывает свой ответ — головой. Он крутит ей активно из стороны в сторону в отрицании, а затем снова замирает, опустив голову вниз, чтобы не видеть в чужих глаза отражение своего позора. Но его Сугуру чувствует физически — уши словно жарит. — Это.. Куроо звучит удивленно и снова как-то по-дурацки. Он всегда звучит по-дурацки, но сейчас особенно. — Это значит, что ты тоже что-то чувствуешь? — в конце Тетсуро немного сбивается, сглатывает, и Дайшо от его долбоебства становится немного легче. Но говорить способности не появляется, поэтому он снова дерганно кивает головой, но уже положительно. — Эй, может скажешь мне это вслух? — заговорчески, но по прежнему с легкой тревогой в голосе говорит Куроо. Пижон пытается строить из себя короля, пока сам стоит едва не трясется, как дерево при тайфуне. Ну что за долбоеб. Невыносимый, невыносимый.. И все равно Дайшо ведётся. Все равно не может ему отказать. — Я тоже.. чувствую. Сугуру мнется, сам же себя стыдится и краснеет, кажется, сильнее, чем чужая дурацкая форма. Хоть бы не заикнуться, хоть бы не заикнуться.. — Чего-чего? — уже веселее, игривее спрашивает его Тетсуро. Чувствует нервозность и начинает наглеть, сученыш. Дайшо вскипает, едва не пускает пар из ушей. Он уже чувствует, как тот идет и от красной-красной кожи. — Я.. — Ну же, я не слышу, — не унимается Куроо. Добивает. Сугуру кусает губу, сжимает кулаки. Металлическая пластина в нем от нагревания паром изгибается, дергает переключатель, как в электрическом чайнике и.. щёлк! — Да что заладил, гад! Не слышу, не слышу! Иди проверься тогда! Может у тебя там в ушах пробка уже винная! Я же сказал, да! Нравишься! Что тут не— Дайшо кричит громко и возмущенно, хоть взгляд все равно не поднимает от стыда. И тогда Куроо затыкает его самым наглым образом — поднимает ладонью подбородок, заставляет встретиться с довольнейшим взглядом, познакомиться с его яркими искрами счастья в глазах, а затем и со своими губами. Слегка потрескавшимися, но все ещё мягкими. И это ощущается странно, волнительно и волнующе. Больше похоже на прикосновение не к человеку, а к чему-то легкому и мягкому. Не к коже. Но от этого простого внутри все переворачивает, скручивает и растягивает. Дайшо едва от этого ощущения не дрожит. Но Куроо целует его недолго — скорее даже не целует, а прикасается губами. Дальше он не заходит, поэтому ощущается его порыв невинно. Даже его вид, когда он отстраняется, ситуацию не опошляет. Потому что Тетсуро просто улыбается. Просто светится. Просто греет. И Дайшо млеет под ним, плавится до того, что едва мыслит. — Давай встречаться. Говорит Куроо сначала спокойно, но в конце по-щенячьи просяще сбивается, а ещё смотрит так блестяще, подняв брови домиком. И взгляд его тоже какой-то совершенно не кошачий, совершенно не тот, к которому Дайшо привык. Сугуру от этого взгляда слегка ведёт. — Пожалуйста, — добивает его Куроо ещё более трепещущим тоном. Нет, скорее Тетсуро. Тетсуро, Тетсуро, Тетсуро. — Я.. — Дайшо пытается сформулировать ответ, пытается придумать что-то нормальное, уже даже не хорошее. Но вместо этого получается только сбитое, смущенное и слегка хриплое от нервов, — Да, давай. И тогда Тетсуро обнимает его так, что остатки воздуха из легких выбивает. Так, что сердце от давления едва не выпрыгивает, едва не останавливается. Но вместо этого только бьётся быстрее, усиленнее, как самый настоящий насос. Сугуру сердцу за это даже немного благодарен — кто знает, что бы случилось, если бы оно не было таким сильным, хоть и избалованным, хоть и кошатником до чёртиков. Тогда, когда почему-то обжигающие руки наконец-то Дайшо крепко-крепко держут, когда он наконец-то в теплых-теплых, желанных-желанных, объятиях оказывается, Сугуру выдыхает. Неверяще, восхищенно, счастливо. Так, как выдыхают после особенно резких американских горок; так, как выдыхают после победы в матче, где шли ноздря в ноздрю; так, как наверняка выдыхают те, кто покорили мир. И так, как могли бы выдохнуть тысячелетия назад люди, впервые обуздавшие огонь. И тогда, тоже выдохнув, Сугуру обнимает Куроо в ответ. Так, как обнимают продрогшие змеи нагретый солнцем камень. Так, как обнимают впервые, но жаждуще. С теми же чувствами, что и наверняка люди тысячелетиями назад смотревшие на первую выросшую искру. Неверяще, восхищенно. Счастливо.

***

Они стоят так долго. До тех пор, пока время совсем начинает поджимать, а родители уже начинают им звонить. Только тогда Дайшо позволяет себе отстраниться. Только тогда позволяет себе попрощаться с чистой совестью, легким волнением и, всё ещё, неверием. Потому что впервые после встречи с Куроо Дайшо чувствует себя так легко. И когда он идёт домой пешком, потому что все автобусы уже перестали ходить, Сугуру не может себя сдерживать. И по-настоящему улыбается. *** Дайшо далеко не сразу принимает тот факт, что встречается, простигосподи, с Куроо Тетсуро. Он его не осознает даже через неделю. А первое время вообще по наитию думает о том, что его чувства невзаимны и уже начинает страдать, как вспоминает произошедшее. М-да. Наверняка подсознание Дайшо просто пытается отрицать собственный дерьмовый вкус. Сподвижки в принятии начинаются только тогда, когда Тетсуро и Сугуру видятся ещё раз. И вот так, когда перед лицом маячит чужая черная макушка и знакомая на вид куртка, Дайшо наконец-то осознает. Да, это его парень. Парень. Пиздец. Пиздец, — повторяет он снова в мыслях, потому что ничего умнее мозг выдать не может, когда рядом находится Тетсуро. — Эй, ты там в порядке? — зовёт, кстати, он. И, судя по всему, достаточно долго. Потому что уже успел начать беспокоиться, судя по ложбинке между бровей. Сугуру медленно отмирает, отмерзает и по-глупому хлопает глазами. — Э-э.. Да. Говорит это Дайшо, видимо, глупо, потому что Куроо тут же начинает гнусаво, абсолютно по-котярски, ржать. Даже не хихикать. От его смеха Сугуру чувствует, как начинают краснеть уши, как приливает к ним разгоряченная чужими искрами в глазах кровь. И Дайшо уже хочет было взорваться, хочет накричать и вылить куда-то лишнее тепло, но Куроо вовремя реагирует — берёт руку Сугуру в свою и куда-то тянет. Пока они идут, он начинает о чем-то болтать, рассказывать о том, как прошел день и об увиденном новом клипе Тейлор Свифт. Болтает Тетсуро много, иногда говорит глупые подкаты и стреляет в Дайшо глазами (он всегда попадает в цель). И Сугуру знал, что тот достаточно разговорчивый, но знать и ощущать на себе совершенно разное, поэтому он только впитывает новые ощущения, как губка, толком не говорит. Но Куроо прекрасно справляется с тем, чтобы заполнять тишину, а слова выуживать. И со временем Дайшо расслабляется, отогревается и начинает включаться. Потому что Тетсуро не осуждает за неловкость, за незнание, за что-либо ещё. Нет, даже не так. Он не то, что не осуждает, он помогает со всем этим справиться. И делает это иногда не филигранно, иногда совсем уж специфично, по-своему, но так, что это работает. Так, что греет. И Дайшо от этого его тепла млеет. Его мозги от интенсивного жара слегка плавятся, как маршмеллоу на шпажке, и сам он весь превращается в пластилин. Мягкий и податливый. Мол, придавай какую угодно форму, но только трогай. Эти чувства для него слишком новые. Но Сугуру ещё никогда не чувствовал себя так комфортно с кем-то, потому что прятать от Тетсуро попросту нечего. Хотя открывать ему что-то новое все ещё боязливо. …Ближе к концу прогулки Тетсуро решает, что ему физически необходимо проводить Дайшо. Последний немного сопротивляется, ради приличия и остатков гордости, но все же соглашается. Потому что отказать бы котяре в любом случае не вышло. По пути Куроо находит ромашки, срывает одну под осуждающим взглядом Дайшо и его не менее осуждающими воскликами оставить клумбы в покое. Затем он подходит к Сугуру с отвратительно-ехидным выражением лица, наклоняется и облокачивается на одно из плеч Дайшо. Чтобы это самую ромашку за ухо положить. Сугуру чувствует, как зелёные листья щекочут кожу за ушами, как от этого она становится чувствительнее. И сам он от ебаной ромашки будто нежнеет, а ещё горит. И Куроо его новый прилив жара чувствует, но вместо того, чтобы хмыкать, царапаться и ехидничать, почему-то смотрит мягко-мягко. И этим бесит он. Бесит, бесит, бесит. — Тебе идёт, — говорит Куроо едва ли не шёпотом, будто действительно впервые в жизни не пиздит. Впервые не пытается рвать, оставлять клочья, как собака. Впервые, как настоящая кошка, ластится мягкой шерстью под руку. Голос Куроо мягкий. По-настоящему мягкий. И Дайшо совсем не знает, что ему с этой мягкостью делать. Он тушуется, теряется, как однажды на экзамене перед совершенно непонятной задачей, решение которой он, как назло, не написал даже в шпаргалке. Пальцы Сугуру от мнимой шерсти под подушечками немеют, как и язык уже от реального смущения, начинающего жарить теплом уши. Дайшо по наитию пытается что-то сделать — хотя бы привычно огрызнуться, ужалить, укусить, но получается только пробормотать что-то до жути нелепое, до того неловкое, что он тут же теряется ещё больше, пока бормочет оскорбления. Сугуру с каждой секундой все хуже и хуже, его будто лихорадит. И в этой лихорадке совсем не замечает, как чужие руки, большие и почему-то слегка мозолистые, приподнимают его вжатое в шею лицо. Замечает только тогда, когда уже слишком поздно — когтистые лапы не дадут уйти, но больше всего удерживают его вовсе не они, а слегка обветренные сухие губы. Целуется Куроо тоже почему-то до боли жарко. Медленно, но так, что распаляет все на пути. Будто проходится изнутри не языком, а раскаленными углями, вопреки законам природы, влажными. И не отлипает. Только тянется ближе, сжимает крепче. Неумолимо портит в движении прическу Сугуру, мнет отпаренное заранее пальто и льнет, как настоящий котяра, едва не урча от удовольствия. Если он ещё и оставит шерсть, то Дайшо точно не выдержит — ебнется. — Всё, — едва успевает сказать Сугуру, пока его не начнут сжирать вновь. Затем он стучит по чужой груди ладонью несколько раз, хлопает, но уже поздно — Куроо снова лезет в его рот, наплевав даже на возмущенный, неловкий звук. — Ну, всё, — снова пытается Сугуру, уже крепче толкая ладонью грудину, но Тетсуро только что-то урчит, подозрительно похожее на “нет”, но Дайшо на кошачье-долбоебском не говорит, поэтому точно сказать не может. Он вообще ничего сказать не может(!), потому что рот снова нагло оккупировали и возвращать явно не собирались. А ему только и остаётся, что отвечать. А затем, когда наглющий Куроо переходит все рамки — лезет ручищами под пальто, в попытках найти талию — Дайшо не выдерживает и вырывается, краснющий, как рак, и едва не пускающий пар из ушей. Тоже уже как ебаный уголек, а не человек. — Да отъебись ты от меня! — кричит он возмущенно, шарф снова до носу натягивает и впопыхах поправляет прическу, мятое пальто, дрожащее от близости сердце. Отходит Сугуру от Куроо едва не падая, но в итоге встаёт на расстоянии почти двух метров, пока тот хлопает глазами удивленно. Затем Тетсуро, конечно же, снова обретает свой привычный припизднутый вид — почти сразу вытягивает губы в легкой смешливой улыбке, хмыкает даже как-то бровями, а затем почти запевает: — Пугливый, — говорит он сладостно, растягивает как жвачку, как горячий-горячий сыр на куске пиццы, который так и норовит съесть хотя бы глазами. Дайшо не совсем уверен, что готов к тому, чтобы быть сыром. Но его никто не спрашивал. Да и у него от этой мысли слишком скручивает, слишком тянет, чтобы с концами отказываться. — Не бойся ты так, не обижу, — продолжает Куроо довольно, а затем расставляет в стороны руки и идёт вот так на Сугуру, как медведь. Или как еблан. — Отъебись от меня, — отходит назад опасливо Дайшо. — Я и не приебывался, — пожимает плечами Тетсуро с невинным видом. — Ты пытался! — Да.. жаль, что не вышло, — и что-то с этими словами во взгляде Куроо темнеет, дуреет ещё больше. И, кажется, передается это даже не воздушно-капельным, а мыслями, взглядами — Сугуру чувствует, как тоже немного мутит, выбивает почву из-под ног. Или это происходит буквально, когда Тетсуро под шумок на него налетает, почти подхватывает. Дайшо не успевает даже попытаться вырваться. — Говорю же, не обижу, — жарко шепчет в ухо Тетсуро, будто огонь, который только-только вырвался из камина и останавливаться не планирует. Потому что ему нужно все, до чего он только сможет дотянуться. — Но каюсь, я немного кусаюсь. И с этими словами Куроо поддевает зубами мочку, мнет её на клыку, а затем широко облизывает кромку. Так, что аж до мурашек. Так, что ненароком задевает кончиком языка сердце. Дайшо от смущения, от тахикардии и инфаркта миокарда одновременно, бьёт Тетсуро по спине, а ещё жмурится. Закрывает плотно-плотно глаза, чтобы не видеть ничего вокруг. Чтобы не видеть Куроо, потому что тогда он явно не выживет. Тогда ебучий миокард точно отслоится, станет некрозом до конца. Тогда сердце точно отомстит за его вредные привычки. Привычку. — Ну, отъебись! Сугуру до талого Тетсуро доталкивает. И обычно Куроо непременно засмеялся бы, но на этот раз он подозрительно молчит. Слишком подозрительно. И когда Дайшо понимает, что тишина для такого еблана как Тетсуро длится слишком долго, то все же открывает глаза, поднимает взгляд. Встречается с бездной. Сглатывает. — Хорошо, — говорит серьёзно Куроо, отвечает чернильная бездна, а затем, вопреки словам, снова приближается. Подпускает Дайшо Тетсуро нехотя, щурится подозревающе, но слегка ослабляет бдительность, когда Тетсуро просто останавливается в метре. И все равно Сугуру вздрагивает, когда тот достаточно громко шепчет: — Тогда скажи мне, когда захочешь продолжить, — и, как назло, все ещё слегка красное ухо целует. Это короткое прикосновение, отчасти даже невинное, если бы не легкая влажность его губ, но Дайшо все равно, как спичка, вспыхивает. И Тетсуро, ну конечно же блять, не оставляет это без внимания — смеётся, а затем улыбается снова до боли мягко. Ищет своими глазами, черными-черными, что-то в Сугуру, а затем, кажется, найдя, отворачивается с тенью счастья в глазах. Дайшо думает секунду о том, что этот кошара нашел в нем, но продолжить свои мысленные рассуждения не может — Куроо начинает уходить. — П-подожди! Сугуру догоняет его суетливо, равняется. А Тетсуро снова смеётся над ним, комментирует едко, как копотью. Начинается новая перепалка. И продолжается прямо до того, как им не нужно будет разойтись. Когда они с Куроо все же идут в разных направлениях, Дайшо снова позволяет себе думать о том, что в нем так торопливо искал Тетсуро. И останавливается на том, что тот увидел плоды своих стараний. Взрощенные на удобренной пеплом почве, согретые теплом и освещенные ухмылками. Вот только это вовсе не что-то опасное, даже не венерина мухоловка. Сугуру думает, что это пламя. Не тот пожар, что пылает в самом Тетсуро — нет, куда ему до этого болвана — но все же что-то похожее. Оно тоже искрится в темноте грудной клетки, греет что-то продрогшее и неловкое, ласкает своими языками кожу, как мог бы сам Куроо, если только позволить. Дайшо не знает, безопасен ли на самом деле его собственный пожар, но только надеется, что его свет куда-то да приведёт. Хорошо, не куда-то, а к кому-то. К кому-то ещё более теплому, ещё более греющему. К чертовому пожару, а не человеку. К чертовому Куроо Тетсуро.