TBC

Знаешь, половина шлюх — офицеры вьетконга. А другая половина болеет туберкулезом. Так что трахать можно только тех, которые кашляют.

«Цельнометаллическая оболочка»

______ Её звали Анной. Двадцатилетняя красивая дрянь. Олеся часто видела её на улице Карла Людвига, высокую, стройную, с довольной донельзя мордой. А как не быть довольной, когда ты вызываешь восторг у мужчин и зависть у других женщин? Заглядывались на Анну даже мальчишки, у которых толь-только начали пробиваться усики. Бывало, двое гимназистов семенят вслед за ней, рассказывают непристойные стишки, дёргают за одежду, а она, гордая, отвечает им теми же стишками. Коса у Анны длинная, толстая — отрезать бы её да придушить стерву! Олеся рисовала, как стерва раскачивается в петле. «Вот бы сдохла по-настоящему!» И Анна словно пожалела некрасивую девочку, избавила её от мучений, коротко говоря — сдохла. Позже безымянные свидетели поведают о том, как ловко ревнивый любовник орудовал топором. «Разнёс всю квартиру», но главное «проломил череп». Сколько ж там было крови? «Хорошо было бы поглядеть», — мечтала Олеся, попивая чай с хрустящим пирожком. Всякой красивой девушке Олеся желала смерти. Даже своей подружке, Лизе Дорошенко. Может, раз получилось с Анной, получится и с этой шлюшкой? В середине осени Лиза приболела и перестала посещать гимназию. Кто же знал, что простуда окажется туберкулёзом? Лиза в свои четырнадцать уже обладала теми чертами, которые глупые люди называют «красотой». Острые черты лица, тонкая талия, длинные ножки. Обыкновенное для гимназистки платье превращало Лизу в принцессу, стесняющуюся своего титула. Не только сверстники, но и мужчины постарше смотрели на неё как на пригодную к размножению самку. Юная красавица сперва вела себя пристойно, а потом, отбросив родительские наставления, подружилась с несколькими молодыми людьми. Из всех Лиза выделяла еврея Менахема. Тот сумел задобрить Лизу дорогим подарком — чудными голубыми перчатками. Олеся точила зуб на подругу. «Вот чем, чем она заслужила? Она ведь дура, полная дура! Я хотя бы хорошо учусь, а она? По-польски еле-еле читает!» Как-то раз, когда они вдвоём шли с занятий и остановились у еврейского магазинчика, Олеся сказала нарочно громко: — У жидов покупать нельзя. Ты что, не знаешь? — Почему нельзя? — удивилась Лиза. — Жиды всегда были врагами Украины, а ты с одним из них водишься. Не стыдно тебе? Лиза улыбнулась. — Мой дядя тоже так говорит. Я не понимаю, почему враги. Менахем такой хороший, добрый… Слова дурного ни при кого не скажет. Если бы ты с ним познакомилась… — Вот ещё! — фыркнула Олеся, скрестив руки на груди. — Я с жидами и стоять рядом отказываюсь. — А как же Сусанна? — Лиза припомнила их общую знакомую. — Вы же с ней общаетесь. — Больше — не общаемся, — отрезала Олеся. Сусанна тоже была из касты красивых. — Жидов надо бить. — Какая ты злая, Олеся. Вот потом не жалуйся, что тебя обижают. Добрее надо к людям быть. — Тошнит от доброты твоей! — Олеся надменно приподняла голову. — Со мной по-доброму не поступают, с чего это я должна мучителей своих любить? Лиза сочувственно посмотрела на подругу. — Иисус ведь учил… — Ой, нашёлся проповедник! У жидов спроси, верят ли они в Иисуса? То-то же! Жиды Иисуса предали. С Лизой они поссорились. Как назло, семья Дорошенко дружила с семьёй Олеси, так что по выходным и праздникам приходилось терпеть грязную девку, которая только прикрывалась религией. Может быть, скоро Лизонька в синагогу пойдёт, если пустят. Жиды, кажется, чужих от себя гонят. На Пасху Лизы не было в церкви. Мать её, какая-то странно-взволнованная, сказала, что дочь «приболела». А уже через два дня стала известна болезнь: туберкулёз. Отец Олеси, будучи врачом, советовал срочно везти Лизу в санаторий, предлагал взаймы Павлу Дорошенко. Тот деньги не взял, но насчёт санатория согласился. Вскоре гадкая змейка по имени Лиза поползла на лечение в Нижнюю Силезию. Олеся однажды за завтраком спросила отца: — Я очень соскучилась по Лизе! Она всё также болеет? — Всё также, — вздохнул отец, и лицо его мгновенно потускнело. — Ты не переживай. Нужно много времени, чтобы от этой болезни избавиться. — А я слышала, от туберкулёза собачатина помогает… — сказала Олеся, сдерживая усмешку. Тут отец уже рассердился: — Какие глупости ты выдумаешь, в самом деле! Ещё и за столом. — немного помолчав, он добавил: — Не слышал я, чтобы кто-то от туберкулёза собачатиной вылечился. В начале осени Лиза Дорошенко умерла. На похороны пришли две учительницы и весь класс гимназисток. Еврей Менахем — не пришёл. Он, наверное, больше скорбел по дорогим перчаткам, чем по возлюбленной. Впрочем, перчатки вправду жаль: Олеся хотела бы такие. «На покойницу натянули — для чего? Там не замёрзнет», — думала она, поглядывая на гроб. Плакала Лизина мать. Гимназистки шмыгали носами, прикладывали к щекам платочки. Священник что-то шептал Павлу Дорошенко. Олеся же скучала, и чтобы поразвлечь себя, мысленно напевала польскую песенку: «Niech skrzypki łkają, Czarowne tango grają…»