Богохульство

Пахло воском и жённой пылью. Она вошла, как всегда — по диагонали, тише ветра. На ней — чёрное пальто, застёгнутое до подбородка, платок, аккуратно повязанный, но всё равно… Всё равно не скрывает: синяк на шее, тонкий, как ожог, как чужой палец, забытый. Она поправляет платок, сильно, резко, словно хочет задушить этот след. — Бог в помощь, — говорит ей старуха у свечного. — Спасибо, — почти не слышно. Она идёт по проходу, как в детстве. Медленно. Каждый шаг — как по стеклу. Иконы смотрят. Лампадки дрожат. Внутри — пусто и горячо. У алтаря — тишина, такая, будто сейчас расслышишь собственную плоть. Заходит в исповедальню. Приседает. Складывает руки — пальцы чужие, чужие, дрожат. Батюшка — молодой, серьёзный. Говорит ровно. — В чём каешься, дочь моя? Она молчит. Губы двигаются, но слов нет. — Грех ли тяжкий? Она кивает. Он ждёт. Она закрывает глаза. «Я пускала её в себя, зная, что нельзя. Я хотела. Я тряслась от этого желания. Я не вырвалась. Я просила. Я шептала «ещё». Я забыла, как дышать, когда она во мне» Он снова спрашивает: — Ты согрешила в мыслях, или в делах? Она открывает глаза. — Везде, — говорит. — Во всём. Тихо. Как будто не вслух. Он чуть помолчал. — Ты одинока? — Нет. — Ты блудила? Она не отвечает. Только взгляд в пол. — С мужчиной? Тишина. — Нет. Внутри всё сжимается. Болит бедро — там, где Таня держала её накануне, в темноте, в подсобке, между стеллажами, где пыль, и картон, и запах клея. Там Маша стонала так, как будто вымаливает ад. Батюшка что-то говорит — о прощении, о покаянии. Она слышит через ватную пелену. Уходит не причастившись. На выходе перекрестилась. Дёрнулась — резкая боль под ребром. Сжимает сумку. Быстрее идёт. Платок слетает с головы — она не замечает. А внутри всё пульсирует: «Согрешила. Согрешила. Согрешила» Квартира пахла капустой и фтором. Сосед сверху долбил что-то в стену, может, гвоздь, может, кулак. Маша стояла на кухне, как на краю. Пальто так и не сняла. Только шарф — бросила на стул. Чайник кипел. Выключился. Она не двинулась. Всё тело — пустая оболочка. Всё внутри — жужжит, как провода в трансформаторной. Она снова чувствовала её пальцы. Её рот. Её голос, срывающийся в шёпот. «Ты такая мокрая, Маша» Телефон дрогнул на столе. Она вздрогнула, как будто это выстрел. 1 сообщение от: Татьяна Викторовна «Ты не пришла сегодня» Маша не сразу открыла. Пальцы не слушались. Или слушались слишком хорошо. Она нажала. «Ты не пришла сегодня» Всё. В этой фразе было всё. Напоминание. Упрёк. Жажда. Власть. Маша села на табурет, уставилась в экран. В груди — боль. Где ребра. Где Таня вчера держала её, когда Маша скреблась ногтями по стене и шептала «ещё, прошу тебя, ещё» Она печатает. «Я не могу больше» Стирает. «Прости» Стирает. «Просто...» Стирает. «Ты рядом?» Нет. Экран гаснет. Она кладёт телефон на подоконник. Смотрит в окно. Темно. Свет у Тани в квартире — горит. Через дом. Через улицу. Через всё. Маленькое окно. Тёплое. Как глаз. Как зов. Маша встаёт. Идёт в ванну. Открывает воду. Раздевается. И каждый синяк на теле — как буква. Как признание. Как молитва. Она заходит в душ — и не включает воду. Стоит. Молчит. И слышит внутри — шёпот. «Ты не пришла» Но ведь хочешь, чтобы пришла. Опять. Опять. Опять. Пыль висела в воздухе, как дым. В коридорах было тихо. Даже батареи не шипели. Маша выключала свет в кабинетах. Медленно. Последняя проверка. Каблуки стучали по плитке. Странно громко. Она не шла — брела. Как по воде. Внутри было всё то же: тяжесть, стыд, жар под кожей. Она пыталась нести это как крест. На повороте столкнулась с Таней. — Ты всё ещё здесь? — буднично, но голос сорвался. — А ты? Тишина. Таня посмотрела на неё. И Маша поняла — сейчас, ещё одна секунда, и она уйдёт. Или наоборот, не уйдёт никогда. Она хотела сказать: «не надо». Но получилось: — Почему ты смотришь на меня так? Таня подошла ближе. — Как? В этот момент школа исчезла. Исчезли расписания, дети, звонки, весь этот санитарный декор. Осталась только темнота, их дыхание, и то, как у Маши дрожали пальцы на связке ключей. Таня вытащила их из её руки. Уронила. Маша не сопротивлялась. — Скажи «нет», — попросила Таня. Маша посмотрела в глаза. Губы шевельнулись, но было не «нет». Это было стоновое «да». Таня толкнула её к стене. Нежно. Слишком нежно — и от этого Маша вся взорвалась внутри. Поцеловала в шею. Маша закрыла глаза. — Не здесь, — прошептала. — Где? — Таня уже рукой под рубашку. — Там… — Там тебя никто не услышит? Они зашли в подсобку, где хранились методички и старые телевизоры. Пахло плесенью и бумагой. Маша шла за ней, как за огнём. Таня закрыла дверь ногой. Потом всё случилось так быстро, как будто в первый раз, и так медленно, как будто в вечности. Рубашка порвалась. Колготки в ком. Пальцы жадные. Губы — неумолимые. Маша не помнила, как легла. Помнила — звук коробки, под спиной. И то, как Таня прошептала ей в ухо: — Смотри на меня, когда я в тебе. И она смотрела. И ей было стыдно, страшно, сладко, нестерпимо. И всё, что она умела, — это молчать, пока Таня держит её за горло и трёт, и входит, и гладит, и называет её по имени: — Маша. Машенька. Мария Генриховна. Потом они сидели, молчали. Маша уткнулась лбом в чужое плечо. Она сказала: — Я завтра пойду в церковь. Таня рассмеялась. Тихо. — Отмолишь меня тоже? Маша кивнула. А потом сказала шёпотом: — Это не шутка. Я иду. И Таня замолчала. Потому что поняла: Она всё равно придёт. Опять. К ней. К Богу. К вине. Снова. Снова. Снова. Маша не поняла, когда это началось. Может, когда Таня дышала ей в ухо. Может, когда та сказала «Машенька». Или когда пальцы вошли — резко, властно, без «можно?» Она стояла, опершись о стену. Под ногами — мокро, плитка холодная. Левая ладонь — сжата в кулак. Правая — под халатом. Уже внутри. — Господи… — выдохнула. Почти вслух. Это не было молитвой. Она двигалась медленно. Как Таня. Как в тот раз. Голову мотнуло назад, ударилась затылком о кафель, но не остановилась. Губы приоткрыты. Дыхание — как лопнувшая струна. «Смотри на меня, когда я в тебе» Маша зажмурилась. Но видела. Таню. Как держит её за волосы. Как прижимает к шкафу. Как шепчет, орёт, кусает, обожает. Пальцы внутри — уже быстро. Уже слишком. Ей плевать. Пусть соседи слышат. Пусть Бог слышит. — Прости, — прошептала. И в этот момент — удар. Не физический. Оргазм — как грех. Как суд. Как расплата. Волна — и темнеет в глазах. Она согнулась. Присела прямо на пол. Слезы из глаз. Халат распахнулся полностью. Грудь дрожит. Пальцы выскальзывают. Она сидит в этой тьме, среди лужи воды, с мокрыми волосами и колотящимся сердцем. В голове — «Грешна. Грешна. Грешна» Телефон на подоконнике вибрирует. Она вздрагивает. Секунда — как тысяча. Потом — медленно, дрожащими ногами — встаёт. Подходит. Новое сообщение. От неё. «Ты не отвечаешь» И потом — ещё одно. «Я выйду на улицу. Пять минут. Если не придёшь — не буду мешать» Маша смотрит. Пальцы дрожат. Душа рвётся. Она гасит экран. Смотрит в зеркало. И не узнаёт себя. Но всё равно надевает пальто. Всё равно выходит. Потому что не может иначе. Потому что Таня — это тоже Бог. Тот, что не прощает. А требует. И берёт. Всё. До последней капли. Маша вышла, как на расстрел. Ключ в руке — ледяной. Воздух — режет лёгкие. Она сразу её увидела. Таня стояла у подъезда. Под фонарём. Без шапки, с распущенными волосами. Курит. Пальцы дрожат. — Привет, — сказала Маша. Тише, чем хотелось. — Привет, — ответила Таня. И сразу выбросила сигарету. — Ты долго. Маша кивнула. Смотрела на неё — не могла не смотреть. В горле першило. В глазах — щипало от ветра. Или не от ветра. — Я… — начала она. Остановилась. — Я хотела сказать, что мы не можем больше. Таня смотрит прямо. В упор. — Конечно, не можем, — спокойно. Молчание. Слишком долгое. — Ты знаешь, что это всё… — Маша пытается выдохнуть, но выходит только сип. — Это всё неправильно. — Да. — Я не хочу. — Я знаю. — Я… — губы дрожат. — Я правда не хочу. Таня делает шаг ближе. — Тогда скажи мне — «уходи». Маша молчит. Зубы стиснуты. Челюсть болит. Таня — ещё шаг. — Скажи. Скажи — и я уйду. Маша смотрит вниз. Туфли. Грязный снег. Треснувший бетон. Смотрит вверх. Глаза. И не говорит. Только поворачивается. Молча. Ключ вставляет в замок. Щёлк. Дверь открыта. Таня заходит первой. Всё как тогда. Всё как всегда. Маша запирает за ней дверь. Спина к дереву, глаза закрыты. Таня поворачивается. Медленно. Подходит вплотную. — Скажи, если надо остановиться, — почти шёпотом. Маша не отвечает. Только тянется. Обнимает. И губы сами находят губы. И всё трещит внутри: «не надо, нельзя, остановись» — но тело не слушается. Тело хочет. Всё. Сразу. И Маша ведёт её к себе. Комната — как капкан. Дверь захлопывается. И уже нет выхода. Маша не помнила, как дошла до кровати. Только как пальцы Таниной руки скользнули по спине — медленно, слишком медленно, как будто записывали её грехи прямо на кожу. Как Таня прижалась губами к плечу. Как сорвала с неё рубашку, будто старалась выдрать корень стыда. Они не говорили. Только дыхание — тяжёлое, липкое, как пар в ванной, где заперлись навсегда. Таня прижимала её к матрасу, крепко, бережно — как к алтарю. Маша выгнулась, застонала, потому что больше не могла сдерживать ничего: ни слёз, ни страха, ни того, как хотелось — опять, глубже, сильнее. Когда Таня вошла в неё, она не вскрикнула. Просто выдохнула — рвано, судорожно, срываясь. Мир сужался до трения. До тепла. До того, как губы касаются соска. До пальцев внутри, что двигаются быстро, как будто пытаются вытащить из неё весь ужас. — Не отпускай, — прошептала Маша. — Не отпускай, пожалуйста. И Таня не отпускала. Толкалась в неё, держала за бёдра, стонала в кожу, звала её по имени, и с каждым словом Маша всё больше исчезала. Растворялась. Становилась только телом, только жаром, только плачущим «да». Оргазм настиг её резко, жестоко — как кара. Она задохнулась, выгнулась дугой, вскрикнула, ногтями вцепилась в плечо Тани — и застыла. Посмотрела. В угол комнаты. Вверх. На полке — иконы. Три. В пыли. С трещинами. Они смотрели. Тихо. Без лица. Без гнева. Просто — видели. Маша сжалась. Вся. До комка. До щепки. — Остановись… — выдохнула. Поздно. Поздно. Слёзы хлынули сами. Сначала — будто от разрядки. Потом — от ужаса. Таня заметила. Присела рядом. Пыталась обнять. — Маш… Но Маша уже съежилась в себя. Скаталась в клубок. Голая, мокрая, дрожащая. Рука прикрывает грудь. Другая — рот. Чтоб не закричать. — Я не могу… — прошептала она. — Я не могу, я не могу, я не могу… Таня ничего не сказала. Просто сидела рядом. Дыхание тяжелело. А Маша смотрела на иконы. И знала: Они всё видели. И всё запомнили. И всё простить — не смогут.