Осколки вчерашнего завтра

      Париж, казалось, замер в тот день, когда с небес спустилась она.       Явилась перед Notre-Dame de Paris, озаренная неким сиянием, будто сотканная из самого света. Ее крылья — ослепительно-белые, словно высеченные из мрамора — переливались перламутром, отбрасывая на брусчатку изысканные узоры теней. Лик ее был совершенен: черты тонкие и благородные, губы цвета утренней зари, глаза глубокие, как омуты, готовые принять в свои воды любую душу.       Толпа застыла в благоговении: женщины падали на колени, мужчины снимали шляпы, дети тянули ручонки, жаждущие божественного прикосновения. — О, Великая! — прошептала невысокая китаянка в белом ципао с алыми цветами, протискиваясь вперед. В руках она бережно держала маленькую девочку лет шести с аккуратными хвостиками. — Удостойте мою дочь Вашего благословения!       Богиня улыбнулась. Улыбка ее была теплой, как летний ветерок, но если бы кто-то взглянул внимательнее, то увидел бы: по ее изящным пальцам, будто живые украшения, извивались черви. Бледные, почти прозрачные, они переплетались между пальцами, прятались в складках роскошных одеяний. — Конечно, дитя мое, — прозвучал ее голос, сладкий, как мед. Она протянула руку.       Ее пальцы коснулись лба ребенка.       Девочка вздрогнула. Ее глаза, мгновение назад васильковые и живые, вдруг заполнились розовым сиянием, будто наполнились жидким светом. Губки растянулись в восторженной улыбке. — Ты прекрасна, Великая. Благодетель! — прошептала она тоненьким голоском. — Ты прекрасна…       Богиня нежно провела пальцем по детской щеке. — Благодарю, милочка.       Толпа замерла в восхищении.       Но вдруг ее глаза преобразились: зрачки сузились в вертикальные щелочки, как у хищницы, готовой к прыжку. А рука, только что ласковая, скользнула к шее ребенка и сжала ее — нежно, почти любовно. — Ты… прекрасна… Великая. Благодетель… — хрипела малышка, но лицо ее все еще светилось блаженством. Богиня склонилась к ее ушку: — Знаю, дорогая, — прошептала она. — И потому умертвлю тебя сейчас… чтобы не затмевала ты мое совершенство.       Девочка хрипло вздохнула в последний раз.       Толпа оцепенела от ужаса. Но уже через мгновение никто не помнил о случившемся. Люди вновь улыбались, вновь тянули руки, вновь шептали: — О, Великая! Благодетель!       И тогда — будто сама небесная твердь не выдержала этого зрелища — облака отступили, и златоокое солнце вырвалось наружу.       А богиня расправила крылья, и с их кончиков посыпался пепел, оседая на лицах, губах, ресницах простолюдин…       И все забыли.       Лишь одна невысокая китаянка в белом ципао рыдала навзрыд, но не могла вспомнить — почему?..