Цветение

Как это — быть чьей-то девушкой? «Я навестила твою девушку»… Она понятия не имела, что Кейтлин делала — главное, это годилось, чтобы Вай было не плевать. «Ты заслуживаешь того, чтобы быть с ней» — так она сказала Вай, потому что Вай точно хотела «быть с ней» и заслуживала всего, чего хотела, но что означает такое «быть»? Экко ведь тоже заслуживает. И Экко сказал, что она его девушка. Так и сказал! Они тогда были в Билджвотере, забрели в местную «Каплю», и парню за стойкой стало любопытно, что творится через море от них, и Экко рассказал про Пилтовер и ноксианцев, а парень сказал, от Ноксуса народ везде натерпелся, потом он назвался и они с Экко тоже представились, и Экко вдруг добавил: — Она моя девушка. Как будто это было заклинание: неведомо что значащие слова, но от них случается магия. Она знает только, что это значит, они могут целоваться. И о-о-о… Под пальцами у нее — жесткая грань его скулы и щекотно-стриженный затылок, а в памяти слоями плакатов и граффити одно поверх другого — чужие жизни, за которыми она повторяет, которые она видела вокруг. Обнимающиеся парочки, держащиеся друг за друга руки... Она тоже так делает, они бродят по улицам в Демасии, держась за руки, и она засыпает, обнимая Экко жадно и нервно, как будто так можно хоть что-то удержать. Да, еще они могут спать вместе. Ее громкий стон видно красным сквозь стиснувшиеся веки, и ногти впиваются Экко в плечи так, что да, да-да-да, там останутся следы. Руки вслепую бродят по его телу, вжимаются в контуры мышц, и хочется съесть каждый дюйм, почувствовать на вкус эти линии, такие, что везде текут слюнки, хочется быть единственным, чего он коснется, всем, что вообще в мире есть. Они могут спать вместе, но она не спит. В окне — бледная ноксианская луна. Они вдвоем смотрят на Экко. Тишина, страха рядом с ней не слышно, с ней рядом можно спать… Она добавляет эту ночь в свою коллекцию воспоминаний или, может, улик: это сделала она, или это сделала не Джинкс. Или Джинкс. Джинкс что-то не сломала. Синий ночной свет чертит контур его спины, и ей хочется нырнуть в эту краску обеими ладонями, вымазаться ей целиком. На плече у него видно следы ее ногтей, и глаза вспыхивают и тонут в невесть откуда взявшихся слезах. Почему не остается таких же следов от того, как он смеялся над ее шуткой? От того, что без нее он бы весь день думал, как починить тот маховик? Через день он поймет, что ты не та милая девчушка... Ну давай, скажи это! Она ждет, прижимаясь сама к себе, грудью к коленям, но никто ничего не говорит. В Ионии они бродят по волшебным лесам и волшебным деревням с волшебными чаями и волшебными школами мордобоя. Здесь все — сплошное дурацкое матемагическое пространство, и люди — как те чудики в лагере Механического вестника, ух как верят во что-то. Ей хочется палить своим смехом во все живое вокруг, тем больше, чем больше Экко восторгается. Даже просто говорить у них тут нельзя: слова слишком много значат, в них тоже магия, как в хекстековых рунах. У вастайи оно буквально так — это ей рассказал Экко, узнавший от какого-то своего вастайского друга. Они не лгут, не притворяются, не играют словами. Всё на свете взялось из Ионии, магия здесь до сих пор во всем, она слышит, и мы ходим и раскидываем повсюду руны-слова, призываем эту магию, а в Пилтовере мы видели, что бывает, если выбесить магию своей придурью. Экко назвал ее своей девушкой. Такие вот руны — что за магию они вызывают? В Ионии празднуют День цветения, поют песни, рассказывают сказки. Экко крутит в руках местные диковины, подбирает тут и там бесконечные листья, камни и ракушки, на память. Она смотрит на его руки и ненавидит всё вокруг, всю эту ионийскую зелень, камни и песок, по которым он ведет ладонью. Смотрит на его руки и вспоминает, что еще они делали, и краснеет и хихикает, и она — все эти ракушки, песок и зелень, остается на всем, чего он касается, как краска с пальцев, блаженствует и ревнует разом. Вот он улыбается чему-то, глянув на связку сушеной рыбы над прилавком, или подбирает на песке очередную ракушку и сует в карман. Вспоминает о своих близких там, в Нижнем городе. У него есть другие люди. Это у нее никого нет. Но он назвал ее своей девушкой! Он-то знает, что это значит. Он это уже говорил. Скольким, кроме нее? Очень скоро он поймет, что ты не... Череп ходит ходуном от этих мыслей, от злости и от страха, и она его ненавидит, ненавидит до слез, от которых хохочет до бессилия, и не может объяснить ему, что смешного. Они идут по мосту через сверкающую сине-белую реку, и деревяшки гудят под ногами, превращаются в камни совсем другого моста, и воздух снова пахнет дымом и порохом. Она тогда не хотела убивать Экко, она просто хотела, чтобы было как раньше, когда они делали что-то вместе. Они умерли бы вместе, и их тела слились бы в одной кровавой луже… Это он сделал бы только с ней. А потом они сидят на берегу реки, утекающая вода щекочет сверкающим холодом ее голые ноги, плывущие мимо лепестки розово липнут к коже, и всё это так хорошо, что она хотела бы сейчас умереть. Или хотела бы жить вот так миллион лет. Она не знает, чего хочет, и роняет голову Экко на плечо, без сил даже чтобы просто сидеть. Люди в деревне на берегу рассказывают очередную сказку. В этот раз — про прекрасного духа, очаровывавшего любого, кто на нее глянет. Она смотрит на Экко: — Кого самого красивого ты видел? — Тебя. Она знает, что это неправда, но наверное то, почему он сказал ей это — вот это правда, и ионийские духи не могут прицепиться к его вранью. И она правда чувствует себя красивой. Так иногда было из-за Иши. Иша рисовала себе ее татуировки и заплетала коротенькие прядки в две косы, и от этого ей как будто тоже хотелось быть собой — раз Иша хочет быть ей... Они идут дальше по берегу. Экко думает о чем-то, чего она не знает. Подбирает с песка цветной камешек, каких не бывало на пляже дома — показать кому-то, кого у нее нет. Здесь жарко, он не носит куртку, но она завязана у него на поясе, нужна, потому что всех карманов в мире ему мало для сувениров всем своим друзьям. Дамочка из местных угощает их какой-то традиционной вкусностью, прозрачное тесто сладкое и перченое внутри, так, что еще бы кусочек, и еще. Она бешено голодная, краем разума знает, что съела уже столько, что ну не может всё еще хотеть есть, но “еще-еще-еще” не затыкается. Она такая голодная, что ненавидит всю еду в мире. Здесь им наконец говорят, что такое этот их День цветения: сегодня духи умерших как будто по правде оживают, расцветают на деревьях, приходят к своим живым. Она встает как вкопанная и мотает головой. Хватит призраков, хватит мертвых! Но Экко жадно смотрит на полные потустороннего света деревья впереди. Она говорит с притворным равнодушием: — Ты иди. Я тут подожду. Иди к призракам своих мертвых. Они мертвые из-за меня. Боишься посмотреть им в глаза, кишка тонка? Боишься, что мы к тебе не придем? — Можем не ходить!.. — предлагает Экко, нахмурившись, и она тут же взрывается: — Делай что хочешь! И яростно уносится от него куда угодно прочь. Под ногами шелестит высокая трава, роса сверкает, как глаза призраков. Где-то впереди слышно музыку. Каждый шаг, каждая минута — кусок из совсем другой песни. То про радость, то про ее конец. Как они могут собраться во что-то? За деревьями впереди — очередная деревушка. Здесь тоже живые ждут своих мертвых. Даже мертвым можно вернуться, но не ей!.. Не к Вай же, не снова рушить ей жизнь, встревать, как гвоздь, между всеми ее счастливыми шестеренками. Теперь она — гвоздь в шестеренках у Экко… Она не может быть ничем другим. Но Экко назвал ее своей девушкой… Ей не для кого собирать памятные камешки и ракушки, покупать местные диковины, но она подходит к прилавку, цепляется взглядом за гирлянды колокольчиков и разукрашенные маски. Все местные сегодня в таких. Поджигатели были в таких… Их призраки тоже сегодня здесь? До Пилтовера отсюда далеко, а до того света? Заметив, куда она смотрит, торговец снимает с крючка глиняный колокольчик и протягивает ей, звонко встряхивает его: — От сглаза! Ха… Ну разве она может такое не купить? Себе самой. Для Джинкс, от сглаза. Смех ломится сквозь ребра: хорошенькое орудие самоубийства!.. Она стискивает колокольчик в ладони, чтобы не звенел, бредет мимо цветущих кустов и увешанных фонариками деревьев. Слушает очередную сказку, но не слышит, сама придумывает смысл, глядя на слушателей: сейчас было что-то смешное, а вот теперь — наверняка страшное… И это все — одна история. Дети в расписных масках слушают, переглядываясь, один мальчик смотрит на старшего, одна сестра подталкивает локтем другую. Живые рассказывают про мертвых, и мертвые не мертвы. Миры пересекаются, и они все — и тут, и там. У вас уже есть живые, зачем вам мертвые?! Зачем вам живые, ведь у вас есть мертвые… Ее трогают за плечо. Она оборачивается, готовая увидеть кого угодно, кроме Экко, но это он. С цветком в руке: облако бледно-голубых лепестков на колючем стебле, красивое. Экко протягивает цветок ей: — Оно вроде как волшебное. Помогает забывать, так тут говорят. Помогает забывать, а она вспоминает, и облако лепестков совсем как пушистая синеволосая макушка. Ее снова можно коснуться. К ней все-таки пришел ее призрачек... Сладкий цветочный запах такой сильный и вкусный, что она вдыхает глубоко до жадной судороги где-то в груди. Протягивает Экко свой колокольчик, дрожаще улыбается: — От сглаза!.. Экко смотрит на этот оберег, потом на нее, берет его, улыбается и хмурится разом. — Прости, но… И выбрасывает колокольчик в траву. — Мне не надо ничего от сглаза. Она яростно сжимает губы, обиженная и не только, пихает ему обратно синий цветок. — А мне не надо забывать! Они смотрят друг на друга, пока до обоих доходит сказанное. Потом Экко улыбается, и она тоже, смех рвется из нее, как пар из перегретой машины. Это получается как-то само собой: вот он уже обнимает ее, и синий цветок уже снова у нее в руке... Она пытается перевести дух, но чего-то в ней так много, что нужно дать этому слова, выпустить это или наоборот впустить, признать, и она так устала, что еле-еле шепчет: — Ты будешь меня навещать? — Где?.. В Тихом Омуте. Она хихикает над тем, как мысли обогнали слова. — В Линиях. В Зафабричье. Не знаю… Я тебя люблю. И от собственных слов ей жутко и здорово, как перед взрывом. — Давай вернемся. Домой, — договаривает она то, с чего надо было начать, а Экко невпопад отвечает: — И я тебя. Люблю. Так просто, как будто назвал дерево деревом. Может, он сто раз уже говорил такое, и может, призраки Поджигателей следят за ними из чащи, но вокруг тихо, только ветер шелестит в ветвях, и лепестки сыплются на них бесконечным цветным дождем. Экко смотрит на нее, и она видит огонек в его глазах, удивленную надежду на счастливое. Она посадила туда этот огонек. Каждая его улыбка вырезана в ней, как счастливый торжествующий шрам. Она хочет еще. Даже если ради этого придется вернуться из мертвых.