Шанс

В сестринской комнате Жану всегда становилось как-то легче. В ней не было мрачного интерьера, давящей тишины коридоров и прочих ужасов Эвермора — только анатомически правильное сердце, нарисованное на стене, будто бы для того, чтобы напомнить врачам, где их место. Однако Моро, как частому посетителю лазарета, даже нравилось рассматривать рисунок, представлять, что точно такой же бьётся у него в груди. Тем не менее, биение сердца глушило Жана уже много лет — так много, что он даже сбился со счёта. И с каждым годом ритм только нарастал, словно вот-вот готовый разорвать хрупкую грудную клетку. Мученик ничего другого и не слышал, кроме него, но усвоил одну важную вещь: это всего лишь обычный орган. Души в нём не больше, чем в той же печени или толстой кишке. «А жизни после смерти не существует, так что ни на что хорошее в гробу можно не надеяться», — вспомнились Моро слова Нила, когда тот в очередной раз пытался заставить его встать утром с постели. И вообще, странное это понятие — душа. Душу в основном связывают как раз таки с сердцем, но это же не более, чем насос. Не было бы логичнее связывать её, например, с мозгом? У кого мозг не воспалён, у того и душа есть. А если уж речь идёт о положительных человеческих качествах, то чистой души нет ни в ком из нас. Уж это Жан знал наверняка. И за все бессмысленные рассуждения в жизни Ива отвечал один человек с белой, как облака на небе, душой (по сравнению со всеми в этом месте — так вообще ангельской), что сейчас пулей влетел в медкабинет, разрушив приятную ушам тишину. — Жааан, — взволнованно промычал Нил сквозь сжатые в тонкую линию губы. Взгляду было на чём разгуляться, поверьте, но почему-то он выбрал нос. — Вправляли? Даже после часа изощеренных пыток Моро нашёл в себе силы недовольно скривиться. Джостен ещё удивился: как это возлюбленный не сощурил глаза, несмотря на два вычерно-синих фингала, которые Рико не постеснялся ему оставить пластмассовой трубой для шторки в ванной. — А ты как думаешь? — Каким бы ни был смысл сказанного, в голосе Жана не слышалось злости. Нил не знал, связано ли это с восхитительным французским акцентом возлюбленного, от которого любой бы потерял рассудок, однако последовавшие за тем слова ранили его в самое сердце: — Неужели так сложно держать язык за зубами? Не лезть, когда я пытаюсь защитить тебя, глупый ты ребёнок! Абрам долго не решался прервать повисшую между ними тишину. — А меня и не надо защищать. Я сам могу за себя постоять. — Лгун, — отмахнулся от него брюнет и запихнул вату поглубже в ноздри. Нил смахнул с избитого лица пару непослушных кудряшек. Он хотел извиниться, присесть рядом и начать зацеловывать каждый нетронутый участок болезненно-бледной кожи — коих осталось не так уж много. Останавливало парня лишь одно: грызущее чувство вины. Здесь, в медицинском кабинете, пока Жан то и дело проверял, не остановилась ли у него кровь, такое поведение Нила было равносильно тому, если бы он выжимал последние соки из растоптанного им же цветка. Не стоило провоцировать Рико на агрессию, особенно зная, что тот недавно вернулся от Кенго, но умные мысли никогда не приходили в рыжую голову вовремя. Может, тараканий цвет как-то отталкивает их? Жан, вполглаза рассматривая мученическое лицо парня, решил как обычно брать всё в свои давно опустившиеся руки. — Твои страдания нам ничем не помогут. — Он важно прочистил горло. — Даю тебе последний шанс. Не счесть, сколько было таких «последних шансов», но Жан никогда дважды не повторял. Нил быстро сообразил, что к чему, и, поднявшись с пола, присел на обтянутую кожей кушетку. Их бёдра слегка соприкоснулись. Джостен принял спокойную реакцию спутника за разрешение, а потому медленно прикоснулся губами к его почти не пострадавшей шее. — Точно последний... Жан любил лгать самому себе.