Кровать на железных пружинах

Андрей любил эту комнату. С лёгким налётом пыли на старых коврах, проникающим солнечным светом через узкое окно, слишком высокой полуторной кроватью на железных пружинах и даже вечерней духотой, когда за день крыша разогревалась и комната превращалась в печку. Он приезжал сюда несколько раз в год, бросал всё: дом, учёбу, родителей. Даже сессию однажды пропустил. Когда Жозель звонила и просила срочно приехать, Андрей просто собирал вещи и мчался в аэропорт, чтобы через четыре часа приземлиться во Франции и на такси доехать до узкого дома, всего в десяти шагах от Версальского дворца. Жозель Картье, богатая экстравагантная женщина, снимала тут студию, чтобы время от времени предаваться творчеству и страстной любви с молодым российским студентом. Но в этот раз всё было иначе. Жозель позвонила за два дня до последнего экзамена, и, хотя Андрей скучал и очень хотел её увидеть, он стойко попросил отложить встречу и перенести билеты. Жозель расстроилась, вспылила, но полёт отложила. А когда Андрей приехал к дому, она уже работала в студии и даже не обратила внимания на домофон. Андрей ждал под дверью почти три часа, нервничая и понимая, что с Жозель что-то случилось. Потому что раньше, разгорячённая вдохновением, она не откладывала работу, запиралась в мастерской со своей идеальной моделью, как она любила повторять, и рисовала. Рисовала. Рисовала. А по ночам предавалась любви. Сейчас же она даже не отвечала на звонки. Дверь ему открыл сосед — вышел прогуляться и, заметив сидящего на сумке парня, позволил войти. Андрей взлетел по лестнице, замер рядом с потёртой временем дверью и нажал на звонок. Теперь Жозель отперла. Появилась перед ним привычно изящная, чуть взъерошенная и в тонком пеньюаре. Дыхание сбилось, и её маленькая крепкая грудь вздымалась под лёгкой тканью. — А, Андрэ, — она говорила со сладким мелодичным акцентом, от которого ноги дрожали. Но сегодня Андрей устал, злился из-за долгого ожидания и не понимал, почему его не встречают как обычно. — Я звонил в домофон почти три часа. Его французский был идеальным. Он занимался с преподавателем, оттачивал мастерство и ставил речь, добиваясь естественного произношения. — Я рисовала, — Жозель улыбнулась, прильнула, оставляя на щеке влажный поцелуй. — Проходи. Комната, где он делил свою любовь к французской филологии и красивой женщине, оказалась занята. Та самая, любимая комната, куда он так спешил и надеялся получить то, ради чего приехал. На его постели сидел юноша с греческим носом и мягкими тёмными кудрями. Обнажённая кожа казалась шоколадной в свете заходящего солнца, а сухие, крепкие мышцы делали его похожим на античную статую. Андрей тоже следил за собой. Старался выглядеть безупречно — Жозель желала видеть рядом с собой идеальную красоту. Ожидала, что её спутник будет эрудирован, начитан, будет разбираться в искусстве и моде, знать историю и языки. И Андрей совершенствовался, учился, трудился. И вот чем она отплатила за этот труд. — Ты кто? — спросил он по-французски. — Миша, — парень удивлённо его осмотрел. — Жозель пригласил мне позировать ему. Говорил он с ужасным акцентом, ошибся в окончании и перепутал форму глагола. Но больше всего Андрея поразило то, что парень занял его место. — Я ей позирую. Ты можешь идти. — Куда? — не понял Миша. — Домой! — последнее вырвалось по-русски, и (очевидно, такой же русский студент) захлопал удивлённо ресницами. — Но… — он с радостью перешел на родной язык, — она мне платит. Сказала, что я должен тут остаться, — Миша выглядел смущенным, но в его словах не чувствовалось влечения. Жозель ещё не успела его обольстить — парень пришёл ради денег. — Я с ней поговорю, — прошипел Андрей и, бросив сумку ему под ноги, направился в художественный зал. Жозель лежала в глубоком кресле, любуясь полупустым холстом. В очертаниях нежно-бежевого наброска чётко проступал профиль Михаила. — Зачем ты пригласила его? — спросил Андрей, стараясь скрыть раздражение. — Ты не приехал. — У меня был экзамен. И теперь я здесь. Жозель вскинула на него взгляд. Длинные ресницы вздрогнули в невысказанном гневе, но в словах она была сдержанна. Аристократична. — Вдохновение нельзя удержать, — ответила она. — И теперь я буду рисовать вас двоих. — А где я буду спать? Жозель на ночь уходила к себе — даже если её переполняло желание, она дарила любовь своей идеальной модели прямо на подиуме или на этом самом диване. Но потом уезжала, ссылаясь на то, что не желает утром смотреть, как Андрей чистит зубы, идёт в туалет — показывая, что он обычный человек, а не волшебная муза любви. — В кладовке есть тахта, — пожала она плечами и махнула ему рукой, словно прогоняя надоевшую муху. Андрей вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоить раздражение и язвительную ревность. Очень хотелось собрать вещи, хлопнуть дверью и уехать. Но билеты домой были только через две недели, и денег, чтобы обменять даты, у него не было. Он — простой бедный студент французской филологии и пока не мог позволить себе даже пригласить девушку на свидание. В Версале Жозель платила за всё: за еду, за постой, за их совместные выходы в свет. Кто теперь пойдёт с ней на новую выставку в Лувре? Всего два дня назад она обещала им чудесный совместный вечер и ночь на двоих. Какую роль будет играть Михаил? Андрей отыскал тахту, притащил её в комнату и с грохотом поставил рядом с кроватью. Миша оторвался от телефона, посмотрел на него с любопытством — и снова уткнулся в экран, словно не замечая нового соседа. — Надеюсь, ты не храпишь? — недовольно спросил Андрей. — Вроде нет. — И не пердишь! — Андрею хотелось подраться. Накинуться на него, вцепиться пальцами в шею и душить, пока тот не исчезнет. Миша хихикнул, вскинул на него взгляд и откинулся на постели, демонстративно показывая крепкое тело. — Не знаю, утром мне расскажешь, — заявил он с наглостью. А когда Андрей, чертыхаясь, плюхнулся на прохудившийся матрац и отбил пятую точку о деревянный каркас, добавил: — Не выглядит удобно. — Можем поменяться, — скривился Андрей. — Или я лягу с тобой. Миша на это не ответил, почему-то покраснел и снова уткнулся в телефон. А Андрей кое-как отряхнул свою лежанку от пыли и застелил её относительно чистым бельём. Завтра утром нужно будет отнести всё в общую прачечную — неизвестно, сколько лет эти вещи лежали в подсобке и какие паразиты в них завелись. Вот на его постели завёлся паразит примерно сто восемьдесят на семьдесят. И непонятно, чем его вывести. Ночь прошла тревожно. Андрей не мог уснуть из-за духоты, крутился, пытаясь лечь поудобнее, и раздражался, слыша, как скрипят любимые пружины на его бывшей постели. Миша тоже не спал, и Андрей надеялся, что это по его вине. Утром Жозель приехала воодушевлённой, заглянула к ним и с жадной улыбкой повела на обед. То, как она смотрела, приятно обжигало — и вместе с тем мучило новыми приступами ревности. Потому что эти взгляды были направлены и на Мишу. Радовало только то, что Мишка на неё не реагировал. Беседу не поддерживал, только жевал и угукал. Кажется, его уровень французского не позволял свободно болтать со светской львицей. А значит, рассчитывать ему не на что: Жозель не позовёт его на выставку или приём, если тот не способен поддержать диалог. После завтрака она повела их в бутик, приобрела себе сумочку, а парням — какие-то шмотки. Андрей всегда с благодарностью принимал такие подачки — ему, бедному студенту, ни за что не накопить на брендовые джинсы. Мишка же особого энтузиазма не проявлял: подарок принял, словно ему его навязали, и даже примерить не захотел. Андрей рядом с ним чувствовал себя послушным пёсиком, который виляет хвостом перед щедрой хозяйкой. И это раздражало. Добавляло всё больше причин, чтобы свернуть этому парню шею и выбросить из окна. — Через пятнадцать минут жду в студии! — заявила Жозель, как только они вернулись в дом. — Кого? — переспросил Андрей. — Обоих, — она улыбнулась, пальцами скользнула ему по ремню брюк и с той же улыбкой провела по щеке Миши. Дразнила. И провоцировала. Андрей хлопнул дверью в их (а в прошлом — его) комнате, срывая злость на мебель. Миша вошёл осторожно, встал в сторонке и смущённо спросил: — Так мы позировать будем вместе? — Да, — отрезал Андрей, дёргаными движениями снимая с себя одежду. Жозель рисовала обнажённую натуру, и кровь вскипела, стоило подумать, что она смотрела на Мишку. Рассматривала. Ощупывала... — Ты же уже позировал? — Ну... тогда я был один. — И что? Или я тебе помешаю? — он с угрозой сделал шаг ближе. — Рассчитывал соблазнить её и забраться к ней в постель? — Что? — Миша резко покраснел. — Она же старая! — возмутился он. Теперь у Андрея лицо пошло пятнами. — Не старая! — рявкнул он. — А тебе-то сколько? — Девятнадцать, — снова смутился Миша. Андрей зло дёрнул плечами. Ему тоже было девятнадцать, когда они только встретились. Он приехал по обмену в Париж после первого семестра. Лучший ученик, с повышенной стипендией. Преподаватели ставили его в пример, декан жал руку. Потому все мероприятия, спонсируемые университетом, были для него доступны. Он поглощал знания, восхищался красотой удивительного города и посещал практически все бомондные встречи. И однажды в маленьком зале частного музея, где проходила выставка современного искусства, с ним завела беседу красивая женщина неопределённого возраста. Они говорили об искусстве, об истории Франции, наслаждались вином и возможностью поделиться впечатлениями. Сначала Андрей думал, что ей тридцать. Она выглядела великолепно даже без макияжа, а безупречное тело не имело и намёка на целлюлит. Со временем он стал догадываться, что ей немного за сорок: лёгкие признаки старения были заметны на шее и в уголках глаз. Но с годами у него появились подозрения, что ей ближе к пятидесяти. Во Франции состоятельная женщина могла позволить себе выглядеть на двадцать лет моложе. И Андрей никогда не чувствовал рядом с ней эту пропасть в возрасте. Но слова Миши заставили его задуматься. Миша в студию вышел в полотенце. Словно смущённый мальчишка, прикрывал задницу и краснел. Андрей уже давно ничего не стеснялся. И ему нравилось, как Жозель на него смотрела. Как прикасалась. Как целовала. И со стоном прижималась всем телом. Теперь её взгляды были направлены на другого. — Встаньте рядом, — с придыханием велела она. Когда её охватывало вдохновение, она начинала дышать тяжелее, взгляд становился масляным, а руки — порхающими, как у бабочки — касались кожи, заставляя принять необходимую позу. Андрей выгнулся, чуть отклонился назад, а Миша завис сверху, протянув руки навстречу, словно пытаясь удержать. Жозель зафиксировала их в такой позе и кинулась к холсту. Стоять долго было очень неудобно. Спина затекла почти сразу, но Андрей привык позировать и терпел. Миша же, как новичок, дёргался, кусал губы — и косился на художницу. Андрея сбивали его взгляды: хотелось залепить по лицу и заставить сосредоточиться. А главное — не пялиться на Жозель, которая вновь переоделась в домашнее и выглядела неприлично сексуально. Эта сексуальность витала в воздухе, и если бы не раздражение, Андрей бы возбудился. Ей нравилось его возбуждение. Мишу же ничего не останавливало, и Андрей видел, как его член крепчает, поднимается и упирается ему в яйца, раздражая ещё сильнее. — Прекрасно, волшебно, — повторяла Жозель то на русском, то на французском. Стоять в такой позе пришлось почти четыре часа. Только потом она позволила им перерыв. Мишка за это время перемазал ему промежность предэякулятом. И когда Андрей наконец выпрямился, то гневно полыхнул в его сторону глазами и, недовольно шлёпая босыми ногами, ушёл в душ. Жозель не повела их в ресторан, а заказала ужин на дом. Пока сидели за столом, Андрей нервно крутил вилку в пальцах, а Миша продолжал краснеть. Этой бы вилкой ему в глаз… После перерыва он быстро разделся и бросился в студию, чтобы хоть немного побыть с Жозель наедине. Она уже стояла у холста и выводила линии вокруг члена Мишки. Андрей подошёл со спины, обхватил её, взял грудь в ладони, прижался губами к шее и потёрся пахом о её задницу, показывая желание. — Хочешь? — шепнул он, но Жозель вывернулась. Оттолкнула его пальцами, показывая недовольство, и указала на подиум. — Не сейчас. И верно. Явился Мишка, мешая их уединению. Жозель вновь поставила их в позу. Направляя движения ладонью, погладила Андрея по груди, вызывая лёгкую дрожь в теле. Его член напрягся. Нередко такие поглаживания заканчивались бурным сексом. Но сейчас их страсть разрушал третий. Миша дёргался, выглядел напряжённым и никак не слушался её рук. А когда она коснулась его члена, желая вернуть прежнюю позу, он и вовсе отпрянул. — Не надо так делать, — произнёс он с явным недовольством. Жозель ласково улыбнулась. Не ответила. Вернулась к холсту и жестом велела встать, как надо. Миша попытался. Изобразил нечто похожее, но лицо казалось мрачным. Андрей его не понимал. С одной стороны, хотелось его одёрнуть, заставить подчиниться желанию художницы. А с другой… его непокорность могла оттолкнуть Жозель — и тогда они вновь останутся с ней наедине. Работу она закончила рано. Убрала кисти и ушла, не сказав ни слова. Андрей со стоном выпрямился: спина затекла, и хотелось выйти на улицу, немного размяться. Обычно после работы и горячего секса Жозель водила его в парк или угощала вином в ресторане на террасе с видом на Версальский дворец. Но сегодня она просто ушла, оставив его с Мишей — лишая и удовольствия, и приятной компании. — Погуляем? — предложил он соседу, больше от безысходности. — Можно, — снова смутился тот. Они вышли на улицы города, прошлись по улочкам, любимым Людовиком XIV. Дошли до пруда Лебедей и перекусили в закусочной. От скуки Андрей стал понемногу рассказывать о городе, о местах, мимо которых они проходили. Он слишком любил эти виды, чтобы просто молчать. А Миша вроде как слушал с интересом, кивал, что-то переспрашивал. Он оказался весьма благодарным собеседником, и настроение приподнялось. Пусть Жозель не позволяет близости, вряд ли её заинтересует Михаил: тот слишком простодушный и совершенно незнакомый с искусством. Об истории он и вовсе ничего не знал. — Я вообще из Бреста, — сообщил он, пока они сидели за столиком в простенькой кофейне. — Отец — предприниматель из Афин, он занимается перепродажей картин по всему миру. Ну и как-то познакомился с мамой. Только я с ним редко пересекаюсь. Он всегда занят. Присылает матери кучу денег, но сам не появляется, хотя она всё ещё считает, что они супруги. — А я из Подольска. Но уже четыре года учусь в Москве на французской филологии. — Круто. Я в Минске на микробиолога. Отец говорит, что устроит по окончании в Греции. Правда, языки мне плохо даются. Еле французский выучил. Андрей не удержал смешка. Уровень Мишки явно не дотягивал до «выучил». — А ты где планируешь работать? Андрей пожал плечами. Жозель в первые годы общения предлагала устроить его среди своих. Но с тех пор прошло слишком много времени, и она давно не заикалась о подобном. Андрей даже подумывал остаться в университете — окончить докторантуру и преподавать. Больше он себя нигде не представлял. — С таким уровнем можешь переводчиком устроиться. Хороший переводчик всегда в цене. — Сейчас ИИ всё переводит. — Не, это для быдла. Отец говорит, что серьёзные люди перевод машине не доверят. Андрей снова промолчал. Что тут скажешь? Мишке виднее — это у него отец крупная шишка, а у Андрея — отец тракторист, а мать работает на заводе. Его учёба для них — предел мечтаний. Они его не просто превозносили, а считали гением. Андрей очень старался, чтобы их не подвести. И Жозель. Вечером заснуть снова было тяжело. Теперь Андрея мучило предчувствие. Тяжёлые мысли смешивались то с раздражением, то со злостью. И эти эмоции перешли с Мишки на саму Жозель. Потому что Михаил — просто красивый парень, который попал в её цепкие руки. Жозель, как самка богомола, увлеклась более молодым и сочным, а бывшего, уже повзрослевшего Андрея, отодвинула на задний план. В час ночи, окончательно измучившись на неудобной таxте, он поднялся и, толкнув Мишку бёдром, лёг рядом с ним. — Ты чего? — почему-то испугался тот. — Не могу там. Пиздец неудобно. На кровати хватало места для двоих. Но Мишка почему-то решил сбежать. — Да лежи ты, — фыркнул Андрей. — Я лучше на таxту. — Она воняет. И жёсткая. Лежи, давай, не придушу, — пообещал он и, отвернувшись, лёг на бок. Мишка, кажется, тоже успокоился, и Андрею, наконец, удалось уснуть. Утром Мишка вскочил, как ошпаренный, и сбежал в душ, но его утренний стояк не ускользнул от взгляда Андрея. Тот хмыкнул, потёр гудящие яйца. Член ныл уже второй день — он ведь рассчитывал на хороший секс. На двухнедельный секс. А тут такой облом. Мишка ещё моложе — время безумия гормонов. Андрей помнил себя в девятнадцать, когда был готов нагнуть красавицу-художницу над любой поверхностью. Сучка Жозель его обманула... Утро прошло как обычно. А работать пришлось в ещё более напряжённой обстановке. Мишка, красный как рак, еле дышал. Его член снова тёрся Андрею о бедро, а Жозель, как сумасшедшая, бегала между ними и холстом. Восхищалась. Прикасалась — и к Андрею, и к Мишке. Но тот на её поползновения морщился, и она начала осторожничать. А вот Андрею досталось максимум ласк и внимания. Конечно же, он возбудился, и теперь их члены тыкались друг в друга, делая позирование ещё более некомфортным. Во время перерыва Андрей снова сходил в душ. Следом пошёл Мишка — красный и дёрганый. И, пользуясь возможностью, Андрей поспешил к Жозель. Она сидела в кресле — лицо недовольное, губы поджаты. Так она выглядела старше. Не на пятьдесят, но какие-то едва заметные черты выдавали её возраст. — Жози, — Андрей опустился перед ней на колени, провёл ладонями по бёдрам, задирая пеньюар. Обычно после этого она откидывала голову, раздвигала ноги, закидывая их ему на плечи и позволяя приласкать. Но теперь она внезапно дёрнулась, отпрянула — как от чужого. А когда Андрей попытался коснуться вновь, залепила пощёчину. Удар отрезвил. Всё кончено. Игра ей надоела, и повзрослевший любовник больше не привлекал. — Что не так? — произнёс он, сдерживая эмоции. — Мы работаем. — Зачем ты меня позвала? — Мне нужна была модель, — вскинула она голову. — Ты её себе нашла, — Андрей махнул в сторону душевой. — Нашла, — произнесла она холодно. — Я поменяю тебе дату билета. Андрей резко отпрянул. От её слов словно ледяной водой окатило. Он вернулся в спальню, сел на постель, пытаясь уложить всё в голове. Жозель его отшила. Окончательно. И вся эта игра с приглашением, с позированием, завтраками и бутиками — всё это было рассчитано лишь на Мишку, которого пожилая женщина вообще не интересовала. Только тогда… тогда… — Андрей? — Михаил вошёл в комнату и сел рядом. — Ты больше не хочешь позировать? Наивный. — Не хочу, — хрипло ответил он. — Я тоже не очень. Решил вернуть ей деньги. Отец, конечно, расстроится — ему нравятся её картины. Он мечтал, чтобы работа Жозель Картье висела в его особняке, и уломал меня попозировать. Но она мерзкая. Трогает, лапает. Устал ей повторять, чтобы не трогала. — Угу. Какой он наивный. — Хочешь, пойдём погуляем? Версаль ещё открыт. Я бы сходил с тобой на экскурсию. Наивный идиот. Решивший, что у Мишки стояк на Жозель. — Мальчики, — Жозель ворвалась к ним в комнату с непривычным выражением лица, — прошу, давайте продолжим работу. Хотя бы до конца недели! Жозель просила. Как в их первые встречи, когда Андрей ещё не знал, что от него требуется, кроме как стоять обнажённым под её возбуждённым взглядом. Жозель не желала терять идеальную модель. И, скорее всего, дело было уже не в Андрее. — Не думаю, — Миша посмотрел на Андрея, словно ища поддержки, и тем же взглядом наградила его и Жозель. — Андрюша, — русский вариант имени из её уст звучал забавно, — ты же знаешь. Я хорошо заплачу. Конечно, заплатишь. Андрей мрачно улыбнулся. Точнее, попытался — но губы дёрнулись и гневно опустились вниз. В первые встречи Жозель ему действительно платила. Настоящими деньгами и очень прилично. А потом оплата сменилась натурой. Только Андрей не подумал, что его услуги для престарелой художницы должны быть оплачены вдвойне. — Заплатишь, — кивнул он. И Миша тоже согласился. Теперь он смотрел на всё совсем под другим углом. Движения. Взгляды. Жозель действительно была навязчива. Приставала, трогала. Открыто намекала на свои желания и бестактно прикасалась. С каких пор Андрею перестало это нравиться? Одно мгновение. Одна пощёчина. И всё заиграло другими красками. Жозель — женщина в возрасте — откровенно приставала к двум молодым студентам. И это выглядело омерзительно. Даже его прошлая связь с ней теперь казалась отталкивающей. Зато Мишка… о да! Парень оказался геем. И приставания женщины его не волновали, а вот близость с другим мужчиной — очень. Андрей давно знал, что он би. Ему нравились женщины — космически нравились. Но симпатичные, привлекательные парни тоже вызывали интерес. Этот интерес никогда не заходил дальше шуточных заигрываний. В школе, по дружбе, можно было обниматься, толкаться и даже щупать, если товарищ был на одной волне. Но Андрей не рисковал переводить отношения в другую плоскость. Теперь же была возможность попробовать, ведь Мишка откровенно показывал свою заинтересованность. И эта заинтересованность упиралась Андрею в промежность, заставляя фантазии подаваться навстречу, насаживаться и чувствовать его внутри. Жозель их возбуждение очень нравилось. Как заведённая, она рисовала, трогала их — и снова рисовала. Работа затянулась до полуночи. У Андрея уже отваливалась спина, когда она наконец успокоилась. — Хотите прогуляться? — предложила она. Как раньше. Словно пытаясь вернуть расположение. Но Андрей не хотел. Он не мог дождаться, когда она свалит и оставит их наедине. Мишка был с ним согласен, и стоило двери захлопнуться, как он прижался к нему, забыв о смущении, впился в губы, обжигая горячим дыханием, и сжал руками ягодицы. У Андрея от его пальцев жаром обдало всё тело, а от поцелуев закружилась голова. Это не как с женщиной — совсем не так. С Жозель он был ведущим, пусть она управляла и направляла — Андрей был тем, кто брал. Сейчас же хотелось отдаться. Прогнуться под красивым крепким телом. Почувствовать тот красивый, крепкий член, которым Мишка так старательно об него тёрся. — Хочу тебя, — шепнул Мишка. — Будешь сверху? — А ты позволишь? — парень смутился, и Андрей хохотнул. — Я думал, ты чисто актив. — И подставился бы мне? — Да, — выдохнул он горячо и снова впился в губы. — В следующий раз, — пообещал Андрей, и Мишка засиял, как ребёнок, которому пообещали коробку конфет. Постель оказалась очень скрипучей. Жозель легче и не любила резких толчков. Два крупных парня расшатали ножки до писка. И Мишка, горячий и настойчивый, вбивался в него до хруста в спине. Андрея от оргазма аж скрутило. Ощущения были яркими, сложными. Немного смазанными, потому что вместо лубриканта они использовали какой-то крем, и тот быстро впитался. Но ему всё равно понравилось. — Ты ведь с ней спал? — спросил Мишка тихо, когда они лежали рядом и наслаждались прохладой из распахнутого окна. — Да, — не стал он юлить. — И она тебе нравится? — лёгкие нотки ревности приятно пощекотали самолюбие. — Уже нет. Она меня отшила. — Из-за меня? Я ей сказал, что гей. С самого начала. Но она словно не поняла. — Ну и дура. Мишка вздохнул, положил голову на плечо и с детской непосредственностью спросил: — Не хочешь съездить в Афины на летние каникулы? Там красиво, и город интересный. Тебе понравится. — К твоему отцу? — Да, он не будет против. И вообще. Я взрослый. Андрей снова хохотнул. Афины — прекрасный город, как и вся Атика. Он читал историю Греции, любил сочинения Сократа и Платона. И пусть неидеально, но говорил по-гречески. Посетить историческую родину Эсхила и Софокла — шанс один на миллион. А тем более провести лето с красивым парнем, будущим микробиологом и отличным слушателем. С Мишкой. — Шикарное предложение.

31.05.2025