Жопка

«Жопка» Сорок. Возраст, когда слова про любовь кажутся либо пошлыми, либо слишком хрупкими. Они застревают где-то в горле, превращаясь в дым сигареты на холодном балконе или в тишину между строчками старого письма. Я помню. Не картинку — плотность момента. Запах: резкий уксус маринада, смешанный с дымом от моих пережжённых газет. Сладковатый дух тлеющих берёзовых полешек. Пот на висках отца, пока он рубил топором бледные, жилистые окорочка — дефицитное сокровище. «Курицу не испортить, сынок», — хрипел он, и я верил этому закону. Звук: шипение капель жира на угли — мелкие взрывы. Сухой треск «Правды» под решёткой. Материнский нож, стучащий по доске. Мой собственный учащённый вдох, когда пламя вдруг вырывалось выше решётки, и я брызгал на него из бутылки с уксусной водой. Отец не одобрял мои костры-факелы, но молчал — лишь уголок губы дёргался. Тяжесть: вес старой чугунной решётки в моих руках, когда я помогал отнести её к столу. Тяжесть ожидания перед тарелкой. Глаза, липкие от дыма, выискивали самый мясистый кусок. Но отец не спешил. Он откидывался на спинку стула, вытирал руки о фартук, смотрел на нас — мать, сестру, меня. Ждал. Ждал жопку. Этот жалкий, сальный, скользкий лоскуток кожи с крошечной косточкой — наше общее табу, семейная шутка. «Ну что, кому жопка досталась?» — кто-нибудь хихикал. И всегда находился: сестре, мне, маме. Мы протягивали отцу этот кусочек с торжеством и облегчением. «Вот, пап, твоё любимое!» Он брал, кивал, и его челюсти медленно перемалывали то, что не хотел никто. Мы смеялись, думая, что у него странный вкус. Теперь я знаю. Знаю вкус «жопки». Это — солоноватый ободок пиццы, который она оставила на тарелке. «Не могу, пересолено». Это — заветренный край чизкейка. «Ой, я объелась!» Это — холодные роллы с огурцом в пластиковой коробочке, пока она доедает последний с лососем, причмокивая. «Правда любишь эти пустые?» — она смотрит на меня, смятая салфетка в руке. Глаза — как тогда у сестры, когда та нашла в своём куске ту самую косточку. Я киваю. «Ага. Люблю». Голос звучит глухо, как топор по деревянной колоде. На балконе сигаретный дым смешивается не с запахом костра, а с выхлопами города. Но я всё равно чувствую на пальцах ту старую бутылку с уксусом — её липкую поверхность. Вижу, как огоньки пляшут на углях, отражаясь в поту на лице отца. Слышу молчаливый хруст, когда он разжёвывал нашу нелюбимую «жопку» — хруст не мяса, а его любви. Любовь — это не громкие слова. Это язык жестов, который понимаешь с возрастом. Это молчаливый обмен кусочками. Ты отдаёшь сочное — и получаешь взамен что-то невзрачное. И понимаешь: этот невзрачный кусочек, принятый добровольно, и есть самая большая сладость. Потому что в нём — весь секрет. В нём — твоё взрослое, сорокалетнее знание: любить — значит незаметно сделать так, чтобы у другого на тарелке осталось самое вкусное. И находить в этом свою, особенную, тихую радость. И главное — это знание, тяжёлое, как чугунная решётка: когда-нибудь твой ребёнок тоже поймёт. И его горло сожмётся. И он выйдет на балкон. Закурит. И будет вспоминать — твои молчаливые «жопки».