«Тихо, как будто ты человек»

      Денджи не сразу сообразил, что происходит. Он просто сидел — полусонный, с капающей с волос кровью, с затёкшей спиной и пустотой в голове — на краю ванны, молча наблюдая, как вода набирается в таз. Он не думал. Вообще. Всё вокруг звучало как-то глухо, будто вату в уши затолкали: гул воды, её шаги, даже собственные мысли казались какими-то чужими, а в следующую минуту — её руки уже были у него в волосах. Как... нежно.       Он мог бы сделать это сам. Быстро, грубо, над раковиной, как всегда. Но она предложила — и он, по какой-то дьявольски глупой причине, согласился. Он ожидал — ну, максимум пару резких движений, плеск воды, шампунь в глаз. Всё, как обычно. Как у Пауэр, когда она пыталась его «искупать» и в итоге устроила потоп. Но нет.       Она двигалась медленно. Осторожно. Её пальцы почти пугливо скользнули по его голове, как будто проверяли: не разобьётся ли он от прикосновения. Она мыла ему волосы так, будто они чего-то стоили. Словно он — не мясорубка с руками, а кто-то живой. Он замер. Его плечи напряглись. Внутри всё оборвалось — сердце, дыхание, мысли. Это было... неправильно. Или правильно. Он не знал. Она делала это так, будто... заботилась. Он ненавидел это. И одновременно — невыносимо хотел ещё. «Эй... — прохрипел он, голос срывался, — не надо так. Я сам могу.»       Она не ответила. Только продолжала тихо массировать кожу головы, смывая кровь, грязь, чью-то плоть, что прилипла к нему после охоты. Как будто это не его вина, что он весь в этом дерьме. Как будто он — не проклятый, не мёртвый внутри, не...       Денджи сглотнул. Хотел что-то сказать — отбросить её руку, притвориться крутым, сделать шутку про «ой, ты влюбилась в меня, да?». Но язык не двигался. В горле стоял ком. «Ты же знаешь, я не заслуживаю этого, да?» — подумал он. Не вслух. Он не был настолько идиотом. Или был? Хрен его знает.       Она просто была рядом. Просто держала его голову в ладонях, будто это не было чем-то уродливым. Будто он не был... чудовищем. Даже не человеком. И это было хуже боли.       Хуже, чем когда его резали на части, хуже, чем одиночество, хуже, чем Пауэр, бросившая как кость фразу «ты всё равно не умрёшь». Он дёргается. — Прости… — говорит она, отдёргивая руки. — Я… если хочешь, я прекра… — Нет, — вырывается у него. Слишком быстро. Слишком громко. Она замирает. Он моргает. Мозг снова глючит. — То есть… не надо прекращать.       Он ненавидит, как звучит его голос. Сломанный. Уязвимый. Как будто он — не тот самый Человек-Бензопила, что рвал демонов пополам. А просто… мальчишка, которому впервые в жизни моют голову не потому, что он в крови, а потому, что кто-то хочет о нём позаботиться. — Хана... — хрипло выдохнул он, впервые называя её по имени, так, как будто это было что-то запретное. Как будто имя само по себе — уже прикосновение. Она посмотрела на него — без жалости. Просто с чем-то тихим в глазах. Теплым. Не ярким. Усталым. Человеческим. Он не знал, как с этим жить. И тогда он сказал то, что рвалось наружу слишком давно: — Я не знаю, как быть... когда кто-то... со мной вот так. Она не ответила сразу. Только провела пальцами по мокрым волосам, сполоснула пену с его лба. — Просто будь, — прошептала она. — Я ведь тоже не знаю.       И он почувствовал, как что-то внутри него трескается. Не снаружи — не плоть, не кожа. А что-то глубже. Она сказала: — Просто будь. И всё.       Без морали, без упрёков, без того странного взгляда, как у Аки, когда он молчит слишком громко. Без показного отвращения, как у Пауэр, когда она называет его вшивым псом, даже если потом засыпает у него на плече. Без страха, без ожиданий. Без сделки. Она не просила. Не приказывала. Просто… была.       Он почувствовал, как пальцы у неё дрожат — не от страха. От усталости, может быть. Или оттого, что сама не знает, зачем делает это. Может, ей тоже нужно было просто кого-то коснуться. Хоть кого-то, кто ещё жив. Он зажмурился. Просто быть. Просто сидеть, пока кто-то держит его так, будто он не чудовище. Как будто с ним можно остаться. Как будто он — не ошибка. Он не знал, можно ли ему верить. Вообще не знал, можно ли ему чувствовать.       Пена стекала по шее, по ключицам. Он чувствовал, как вода смывает с него слои — чужой крови, гнили, злобы, что скапливалась в костях. Но под всем этим — всё равно оставался он. Он — голый, испуганный, уязвимый, как щенок под дождём. Тело напряглось, как перед боем. Он не знал, что делать с добротой. С ней нельзя драться. Нельзя трахнуть её и выкинуть. Она прилипает. — Знаешь, — хрипло пробормотал он, не открывая глаз, — иногда я думаю… что если меня вот так мыть и мыть, долго, каждый день, то в какой-то момент… может, я исчезну. Полностью. Её руки остановились. Только на секунду. — Исчезнуть? — Ну… да. — Он криво усмехнулся, не поднимая головы. — Как пятно на раковине. Отмываешь, трёшь, а потом смотришь — и там уже пусто. И думаешь: “А было ли что-то вообще?” Тишина. — Может, и к лучшему. — Он выдавил смешок. — Я всё равно — не тот, кем должен быть. Не человек. Не демон. Не герой. Не…       Он не договорил. Потому что в этот момент она обняла его. Просто обняла — сзади, осторожно, не навязчиво.  Руки на его плечах, лоб у него на затылке. Вода текла по ним обоим, как по одному телу. И он почувствовал, как всё внутри него опускается. Как будто можно было выдохнуть. Хотя бы на секунду. Ему захотелось заплакать. Но он не знал, как. Он просто сидел, пока её руки держали его, и не пытался убежать. Не потому что не хотел — потому что не мог. Потому что ноги не слушались, дыхание сбилось, и в голове был белый шум. — Хана, — прошептал он. Её имя. Снова. Тихо, почти молитвенно. Словно оно могло что-то удержать. Она прижалась ближе. Не как возлюбленная. Не как друг. Просто — как человек к человеку. — Ты не исчезнешь, — сказала она. — Я не дам. Он выдохнул, дрогнув. Он не верил. Не мог поверить. Но, может, просто на одну ночь — можно сделать вид, что да. Что он всё ещё здесь. Что он — живой.