Отряд. Природа галлюцинаций.

      Пластинка оказалась настолько короткой, что ее пришлось проиграть трижды, чтоб успеть в полной мере насладиться музыкой. Медуза вальяжно распласталась на холодном полу, подобрав под себя ноги, и сплела крохотные косы на кончиках волос капитана; та даже не заметила — она была полностью погружена в момент и, затягиваясь сливовыми сигаретами, никак не могла определиться с отношением к нему. Ее крайне выводила из себя неспособность подняться, подорваться и броситься по делам, коих с появлением детей свалилось немало. Однако каким же приятным было чувство слабости и какой близкой по духу ощущалась Медуза. На бледных губах мелькнула тень удовольствия.       Удовольствие смыло громогласное возмущение со стороны кухни: «несите людям завтрак». Ульянова выдернула себя из методичного залипания. Часы с кукушкой показывали почти десять утра. Согласно регламенту весь отряд еще час назад должен был привести себя в порядок и позавтракать. — Не будем слишком сильно выходить за рамки приличия, — легкой рукой капитан соскребла со своих волос пальцы Медузы, бросила скептический взгляд на косы и выключила граммофон. — Не пойми этот саботаж с музыкой и опоздавшим завтраком, за который я не отчитываю, неправильно — я не сторонник нарушений дисциплины и не потерплю подобного от вас. Просто некоторые положения о распорядке дня спецотрядов бредовые. Негромкая музыка после подъема допустима, а поесть можно и в девять. — Соглашусь, — Медуза хлопала глазами. Она перебирала пальцами по шипам на своих браслетах и любовалась блеском хаотичных бисеринок на халате Ульяновой, отмечая ее справедливую строгость. Крутясь вокруг капитана, мысли уходили в глубокие и мрачные дебри. — Вы тогда идите. Я посижу тут, пока завтрак не приготовят. Минут десять-пятнадцать понаблюдаю за всеми. Развлекусь игрой в односторонние гляделки.       В гостиной остается только Медуза, заплатка с рисунком неприличного содержания на диване, пожелтевшие фотографии со Способными в форме старого типа, граммофон и ребенок лет восьми под ним. Минутку, ребенок? Он так упорно кутается в накидку из фиолетового хлопка, подшитую большими черными пуговицами, что видны только голова и ноги. По носу рассыпаны веснушки, круглые глаза прячутся за низко лежащими веками, нос с пышными ноздрями дрожит при каждом вздохе. Всем своим видом мальчик выражает страх и тревогу, живущие в его сердце. Только волосы, рассыпанные мелкими кудрями по всей макушке, отдаленно отсылают к свойственному детям озорству.       Озорство на мгновение берет верх — он наклоняется к крутящейся виниловой пластинке, желая разглядеть механизм поближе — но замечает, как Медуза во все глаза пялится.       Мгновение спустя ребенок исчезает. Медуза трет глаза. Ей кажется, что на месте пропажи все еще держится дымчатый силуэт; еще кажется, что в щели под потолком треплется и бьется пернатая черная тень; чудеснее всего розовые блестки, которые только что были здесь, и вот — их уже нет. Душу сковывает смятение, разум — вопрос: «был ли этот мальчик вообще здесь, не придумала ли я его?», а сердце — страх перед неизвестным. Медуза подрывается с места, стучит тяжелыми сапогами по лестнице и рвется помогать кроткой домработнице расставлять тарелки, чтоб поскорее собрать отряд на завтрак и убедиться, что ребенок ей просто почудился.

. . .

      С тарелками пришлось подождать. Столовой никто не пользовался несколько лет. Парниша, прозванный Золушкой, наспех протер столы от пыли и перенес с подоконников в кладовку многолетний бардак, который счел оскорблением для своей чистоплотной натуры. Под нос, сквозь плотную маску, он все бубнил тираду о важности порядка. Несуразные черты лица — чрезмерно вытянутый нос и близко сведённые глаза — только мелькали среди давно не стриженой челки и очков, натянутых на переносицу. — Все мечтаешь высказать это капитану? — на старом ящике властно раскинулась девушка с затейливой странностью — кошачьими ушами, глазами, повадками. Чертами лица она мало не отличалась от Золушки — своего брата — но умело прятала несуразность за кокетством, ухоженностью, бабушкиной малиновой помадой и черной одеждой. Минутой ранее Медуза с большим интересом лупоглазила на сетчатую и откровенную кофту, натянутую на майку из летнего комплекта униформы, и одаривала ее бессловесными комплиментами. — Да ты же трус. Вот, даже Медуза подтвердит! Подтвердишь? — Ты бы помогала, а не подзуживала немых на разговоры, Катька, — обиженно ответил Золушка, чуть не выронив стопку старых газет. Кто-то вовремя подхватил бумагу с обратной стороны. Золушка расплылся в благодарности, развздыхался и вытянулся, чтоб увидеть своего спасителя; каково был его страх, когда среди дат и цифр обнаружилось угловатое лицо капитана! — Ой, это вы... Спасибо, что помогли. Я сам. — Мне казалось, что я вчера достаточно понятно объяснила, что хлам в этом доме — мой хлам; вам выделены спальни, так наводите порядок в них, раз неймётся. — Там уже чисто, — Золушка весь сжался под строгим взглядом Сонии Ульяновой. Спрятался за бумагой, утопился в море громких заголовков и странноватых заметок, всем своим нутром сделался похожим на шрифт times new roman; под таким убедительным прикрытием Золушка позволил себе закатить глаза и прыснуть в маску. — Я все равно уберусь. Невозможно жить в таком гадюшнике. — Мы не на ваши вещи покушаемся, а организуем пространство для всего отряда! — вмешалась Катерина; ростом она уступала и капитану, и своему брату, но с ослиной упертостью вертелась между ними. — Нас тут семь человек, мы где есть по-вашему будем? Тут все столы чем только не завалены! Да я ничего похожего на некоторые ваши вещи никогда не видела; что это, например, за большая деревянная штука со струнами?       Только Сония, задохнувшись от возмущения, нашла слова для ответа, как ее перебили со стороны коридора. — Это гитара. Если ничья, то я бы забрала ее себе. Меня бабушка учила играть, — в столовую ворвался новый голосок. Он принадлежал девушке, причем крайне добродушной. Она помогала всем и каждому разобрать вещи, как только автобус отъехал, поэтому ее имя знали все. И все потеряли, ведь около семи утра она без объяснений ушла в близлежащий лес. — С возвращением, Мария, — пробурчал Золушка.       Лениво, нерасторопно она зашла в зал. Распущенные по швам к низу, расшитые золотыми нитками военные брюки-клёш волочились по полу, загребая пыль и сор. Грудь и плечи прятались под вязаным и выцветшем пончо оранжевого цвета; катышки выпадали из кисточек на плохо обработанных краях и прятались среди ворсинок ковра, прикидываясь своими среди чужих. От нее веяло миролюбивой песней о детстве, проведенном на металлических качелях среди однотипных серых домов. Блондинистые волосы прятались под выцветшей, но не потерявшей зеленого оттенка банданой, боясь запутаться в самодельных серьгах с символом мира. Одним словом, она была хиппи. — Ой, Машенька, ты песни времен «До» знаешь? Тогда сыграй нам, сыграй! Прямо сейчас, — мгновенно встряла Катерина. — Только такие и знаю. Современная музыка, вроде той, что громыхала утром, мне не нравится. Поэтому я топ-топ хоп-хоп и ушла искать листья для гадания.       От новости о побеге неподготовленной кадетки в лес, где можно встретиться черт-знает-с-чем, терпение Сонии лопнуло. Лопнуло одновременно со струной гитары, которую Золушка нечаянно перетянул. Душу выворачивало наизнанку от раздражения, а тело требовало отдыха; состояние утомления не оставляло Сонию ни на минуту и до приезда детей, но теперь оно настолько усилилось, что женщина ощутила себя накаченной жидким металлом флягой; вески снова заболели от мигрени. — Значит так, — капитан с чувством ударила по столу. Повисла гробовая и тревожная тишина; только легкое шипение нарушало общее молчание — это кислота, выделяющаяся из пор Сонии, понемногу растворяла дерево. — Прекращайте галдеть. Во-первых, никаких больше самостоятельных прогулок. Поплатитесь не отчетом передо мной, а вырванными кишками. Да, мутанты тут встречаются редко и сильно уступают тем, что водятся в центральной части, но в одиночку вам их не победить. Шляться минимум вдвоем. Усвоили? Тогда марш по делам. Медуза, ты собиралась помочь домработнице с тарелками, так иди и занимайся этим. Мария, ты с ней; если правда умеешь играть на гитаре — возьми, но как разыграешься, так зайдешь ко мне и удостоверишь в своем умении. Этот инструмент принадлежал дорогому мне человеку, и я не хочу, чтоб над ним истязались.       Медуза немедленно кивнула и спряталась в большом стеллаже, сверху до низу заваленным посудой со времен «До». Вместе с ней, словно тень, замельтешила домработница в простенькой униформе. — Дальше: Катерина, руки в ноги и помогай брату переносить вещи, которыми завалены столы, в кладовку. И только попробуйте мне что-нибудь сломать.       Дети засуетились кто куда. Все старались исполнить указание в лучшем виде: кто из-за трепета перед разъяренным начальством, кто из-за личной исполнительности.

. . .

      За каких-то полтора часа столовая была приведена в пристойный вид: не идеально, но поесть можно. В ней раскинулся настоящий базар: пахло свежими сырниками, усыпанными пряниками, Катя все донимала Медузу вопросами о нитках на волосах, Золушка без особых надежд выпрашивал у капитана разрешения поесть отдельно от отряда, Авель делал заметки о каждом случайно брошенном слове, Дмитрий вымогал у Велеса на один сырник побольше — видать, он их очень любил, хотя строил из себя человека крайне серьезного. — Тебе что, жалко? У нас много еды. — Сегодня много — завтра мало. Едой нельзя разбрасываться. Если тебе не приходилось голодать, то я за тебя рад, но мне приходилось. Из моих рук все получают одинаково еды, — словно мудрый старец, отрезал Велес. — А ты самый умный, да? Много о людях знаешь, мысли читать умеешь? У нас одна такая есть, второй не сдался, — жаль, Дмитрий не из тех, кого впечатляют гуру и прочие знатоки. На его лице не шевельнулся ни один мускул, но Мария подметила, как вилка в руках потихоньку загибалась. — Не сдались мне твои сырники, цветочная фея. Не лезь не в свое дело, иначе хуже будет. — Ой-ой-ой, напугал, — Велес хихикнул, но сесть предпочёл подальше. Начал медитативно нашептывать под нос четверостишие на никому не известном языке — это дарит ему самообладание — пока цветы в горшках тревожно шелестят листьями.       Конфликт исчезает в беседах о простых, насущных вещах. Он тонет за звонким голосом Катьки, ворчанием ее брата, скрежетом ножей, стуком стаканов, лязгом вилок и запахом сырников. — Итак, — капитан поднимается над столом, когда большая часть тарелок пустеет. — Надеюсь, сырники вам понравились. Сама таких сто лет не ела. Раздалось утвердительное чавканье. Завтрак оценили все. — Я старался! Если хотите, могу готовить не только во время своего дежурства, — засиял поваренок. — Тогда еда на тебе, — кивнула Сония Ульянова. На щеках промелькнул румянец. Даже самая неприступная личность растает перед вкусной едой, особенно после нескольких лет употребления консервов. — Пройдемся по остальным бытовым обязанностям. Артем, раз тебе так неймется убираться — так будешь отвечать за чистоту. И не подумай, что я тебя наказываю; просто ты прав — в моем бедламе никак не прожить десятку человек. Начни с расчистки конференц-зала и гостиной, дальше — коридор третьего этажа, рядом с вашими спальнями. Будет ли тебе кто-то помогать — да хоть весь отряд — мне дела нет. Только в мою комнату и прилегающий к ней кабинет ни ногой, оторву.       Артем кивнул. Приборы перед ним лежали нетронутыми, а сырники из тарелки утащила Катерина, пока он внимательно слушал. — Дальше — быстрее. За едой придется раз в неделю спускаться в город. Будете ходить посменно группами по три человека. Кто пойдет первым — решите сами, времени у вас до понедельника. Сыграйте, не знаю, в камень-ножницы-бумага. Перейдем к конкретным обязанностям, связанным с вашим статусом спецотряда. — Сония уперлась руками в стол. Тело казалось ей тяжелым, словно чугун, и усталость выражалась строго опущенными бровями и поджатыми губами. Все дети как-то интуитивно, словно по команде, вытянулись по струнке в соответствие с регламентом. — Каждый день мы обходим контрольные пункты, расставленные вокруг города. На весь процесс уходит часа четыре. Два раза в неделю осматриваем лес на десять километров от пунктов — ищем случайно загулявших в наши земли и голодных до человеческих душ мутантов. В классические операции по устранению я с вами не хожу; глава отряда и по совместительству исполняющий обязанности капитана в моменте битвы — Авель. — А почему именно он? Чем он лучше нас? — в членораздельную речь капитана ворвалась Катерина. Она насупила нос, руки скрестила и подбородок задрала повыше. Всем видом демонстрировала возмущение, надо сказать, крайне комичное. — Может, я тоже могу быть капитаном! У меня вот: усы, лапы, хвост — все, нужное хорошему бойцу! А у него что? — У него знание картографии и умение в работе с радио, а главное — боевой опыт, — немедленно отрезала Ульянова. — В отличие от вас, неучей, Авелю двадцать два; он давно окончил училище и служил главой в действующем отряде. Он — единственный из вас, кто имел дело с мутантами, причем не один раз. Рассматривать другие кандидатуры на эту должность бесполезно — все уступают Авелю даже при более эффективной способности, потому что не имели практики. Если, конечно, Авель сам не откажется. — Не откажусь, — щеки у парня налились свекольным соком. Он никак не мог сдержать смущения, но не потерял лица — напротив, красноватым оно начало казаться более приятным и располагающим; быть под крылом у такого человека — одно удовольствие. — Только я предпочитаю, гм, более мягкие методы в общении с подчинёнными, чем ваши. — Твое право. Главное — сбереги всех в сражении, остальные организационные вопросы тебя не касаются. Хотя будешь заходить ко мне в кабинет вечером каждой пятницы и отправлять в столицу отчет о положении дел у нас по радио. Им все равно, но того требует устав, а я уже порядком устала раз за разом тарабанить в диктофон одно и то же.       Часы с кукушкой пробили десять утра. Сония набрала в грудь побольше воздуха; она грезила мечтами о скорой тишине. — Остальные правила ничем не отличаются от тех, что вы зубрили на лекциях: дальше пяти километров от штаба не уходить, к людям лишний раз не спускаться и не общаться, драк не устраивать и так далее и тому подобное. — Она подхватила свою тарелку — все дети последовали примеру, хотя некоторые не понимали зачем. — Двигайте мыть посуду, постоянного дежурного на этом неприятном посту я назначать не буду — не глупые, с бытовыми мелочами разберетесь сами. Добавлю одно: в каком составе вы живете и как распределяетесь по комнатам мне нет дела — меняйтесь хоть каждый день, не отвлекая меня. Но предупреждаю: наша задача — защищать человечество, а не увеличивать его численность. Понимаю, сама была в вашем возрасте: гормоны, глухомань, вокруг полтора землекопа, но отдайте себе отчет в своих действиях. Захотите уединиться — помните, что в доме хорошая слышимость, а правительство не выдает Способным декреты. А теперь давайде-давайте, вперед, мыть посуду! Дмитрий, тебя это тоже касается. Не закатывай глаза. Авель, после уборки поднимись ко мне в кабинет. Он на втором этаже, за большой дверью с облезшей краской и прибитым гвоздями дорожным знаком довоенного типа.