Творческий человек

Фотография – это искусство! И за эту идею Чэн Сяоши готов глотки грызть, без преувеличений. В памяти Лу Гуана до сих пор жив испуганный взгляд незадачливого клиента, которого Сяоши выгнал взашей – тот посмел возразить насчёт того, можно ли считать фотографии творчеством. В стенах фотостудии. Лу Гуан уверен, что если бы Чэн Сяоши не вспылил раньше, то он бы обязательно нашёл причину отказаться от этого дела. Не оголодают. Чэн Сяоши вообще очень злился, когда его не считали за творческого человека. Сюй Шаньшань в давние времена первого курса высмеяла столь серьёзные намерения превратить увлечение в настоящую работу, а после и самого Сяоши за выбор хобби – вместо нормального творчества – вот это! Вход в ателье ей был заказан на несколько недель. Но Лу Гуан знает, что Чэн Сяоши – очень творческий человек. В каждом фотоснимке он оставлял частичку своей души, над многими кадрами запаривался так, как другие фотографы за большую плату не делают. А ему плевать на деньги, ему главное – чтоб душа пела, а довольная улыбка сама по лицу растекалась при взгляде на сделанную фотографию. Он очень ценил каждый снимок, висящий на стенах ателье, лежащий в галерее мобильного телефона, плавающий на просторах интернета. Пару раз его пейзажи попали в стоковые картинки. Чэн Сяоши разрывался между радостью от того, что очень много людей смогут увидеть его старания и желанием грызться за указание его авторства (Лу Гуан тогда постарался написать как можно большему количеству безликих аккаунтов с требованием кредитов на фото. Многие согласились. Когда довольная улыбка расцвела на лице Сяоши, вечер стал немного лучше). Но его творческая и креативная натура проявлялась достаточно часто во многих вещах. Почти всегда, если быть честными. В баскетбол Сяоши играл со всей возможной самоотдачей, но как только он нашёл для себя партнёра, которому мог доверять, мог чувствовать его ходы наперёд, общаться на площадке невербально, одними секундными взглядами – тогда к бесконечной самоотдаче прибавилась и бьющая ключом креативность: неожиданные подачи, стратегии, позволявшие им двоим обыгрывать добрые пятёрки игроков. Им обоим игра стала казаться не просто отдушиной: знание о прикрытой спине не убавляло бурлящего азарта, наоборот, лишь придавало больше сил и уверенности в победе. Ремонт тоже стал для него просторным вольером для выгула неуёмной фантазии. Цяо Лин потом с удовольствием рассказывала, заходясь хохотом, как Сяоши планировал расположение едва не каждой подушки в доме, как сам ездил за красками в строительный и возвращался нагруженный, как ишак. И много ругался с ней, отстаивая свои самые безбашенные идеи (зеркало в форме дельфина Цяо Лин так и не разрешила повесить, и Сяоши хмурится на это бывает и по сей день). После стольких лет знакомства с Чэн Сяоши, Лу Гуан не сомневался: тот любое занятие может превратить в холст для создания своего личного произведения искусства. –Да бросай ты просто. Чего мозаику из них выкладываешь? – машет рукой Лу Гуан и подходит ближе к Сяоши. Тот ловко отворачивается от него всем корпусом, прижимая нарезанные овощи к груди. По-детски дурачась показывает язык. Вообще Лу Гуан был немного огорчён тем, что им достаточно часто приходится готовить, вместо того, чтобы заказать еду с доставкой на дом. Но в большинстве своём готовка была дешевле и полезнее спринг-роллов из доставки, а в особо бедные на клиентов недели приходилось сильно экономить. Сегодня по желанию Сяоши на ужин должна быть запечённая курица с ананасами. А ещё по желанию Сяоши готовят они вместе – ему не понравилось, что в рецепте из интернета было слишком мало овощей и приправ, поэтому он решил добавить всего побольше от себя, Лу Гуану выпала честь управляться с мясом. Одним куриным, что спокойно лежало на разделочной доске, вторым человеческим, что ураганом носилось по кухне, то и дело крича. –Как думаешь, Лу Гуан, что лучше: дайкон или сельдерей? Или и то, и другое? Лу Гуан, стоящий в десятке шагов и прекрасно слышащий и без крика, только тяжело вздыхает и опускает нож на доску, разрубая острым лезвием курицу на части. Позволяет кинуть в сегодняшний ужин и сельдерей, и дайкон, и морковь, и приправить всё белым перцем. Когда они выкладывают куриные части в форму для запекания вместе с овощами, Чэн Сяоши принимается кружить с разделочной доской в руках, аккуратно выкладывая крупно нарезанные овощи. –Ничего ты не понимаешь, Лу Гуан! – всё так же продолжая находить для овощей места между кусочками курицы, словно выкладывая из них настоящую мозаику, гордо отвечает Сяоши. Лу Гуан терпеливо ждёт, когда его просветят. И нет, он не хмыкал сейчас, это просто прядь волос упала на нос. И глаза не закатывал, это он прядку отслеживал взглядом. –Готовка – это такое же искусство, как фотография, живопись или музыка. И блюдо никогда не получится вкусным, если ты не будешь его готовить так, как велит тебе сердце. Если в процессе готовки у тебя появился хоть один момент недовольства собой и ты пустишь его на самотёк, а не исправишь так, чтобы стать удовлетворённым, то блюдо на вкус обязательно получится хуже ожидаемого! К кастрюле нужно относиться как к холсту – ничтожная капля теоретических знаний, чуть больше практики и фантазии – и на твоей тарелке будет не просто блюдо, а произведение искусства! Чэн Сяоши говорит это с видом знатока дела, полностью уверенный в собственных словах. Лу Гуан его энтузиазма не разделяет. –Ну я же тоже готовлю, просто следуя рецептам. И на мою готовку ты никогда не жаловался. Сяоши заканчивает свою кулинарную мозаику и наконец поворачивает голову на Лу Гуана. –Ты просто никогда и не старался раскрыть весь потенциал блюда. Сделать его не просто съедобным, а восхитительным, шедевральным! – он улыбается во все тридцать два. –Так ты считаешь, что я невкусно готовлю? – в притворной обиде округляет глаза, старательно пряча улыбку, закусывая изнутри щёки. Чэн Сяоши мгновенно краснеет и принимается тараторить. –Нет, нет, нет! Ты же знаешь, что я никогда бы не посмел даже подумать о том, что ты невкусно готовишь! Ты прекрасный повар, Гуан-Гуан! И стремительно (хоть и не очень заметно) краснеть принимается уже Лу Гуан. –Издеваешься, Сяоши! –А то! Думал, только тебе можно доводить меня до красных ушей? – и смеётся. Громко и заразительно. Смех Чэн Сяоши – это перелив колокольчиков, это звон бокалов с вином на дне рождения, это тонкий горный родник. Лу Гуан решает не сдерживать лёгкой и нежной улыбки, почти незаметно ползущих вверх уголков губ. Пронзительно пищит духовка. Курица с ананасами (и грудой других овощей вдобавок) отправляется за стекло. Смех на кухне стихает, но хорошее настроение никуда не уходит. Оно остаётся с ними до самого вечера: и на кухне во время уборки и мытья посуды, и на залитом закатными лучами диване в гостиной, когда Лу Гуан тихо дочитывал книгу, а привалившийся к боку Сяоши крушил врагов в очередной мобильной залипалке, и во время ужина. Блюдо кстати и вправду получилось красивым и вкусным. Чэн Сяоши ещё долго напрашивался на похвалу всеми различными способами, пока Лу Гуан наконец не потрепал его легонько по макушке, признавая вслух, что получилось очень недурно. Чэн Сяоши от похвалы и набитого брюха натурально котом по столешнице растёкся, прикрыв один глаз. Вторым он смотрел на остатки красиво выложенной в форме курицы, на которую весьма необычно падал солнечный свет, съедаемый сумерками. Он резко понял, что точно не хочет упустить такой кадр! Мельком взглянув на Лу Гуана, полностью погрузившегося в последние страницы толстой книжонки, Сяоши тихо и аккуратно сполз со стула, крутя в памяти плёнку событий: где же он последний раз видел свой фотоаппарат? Дверь проявочной у них в последние дни скрипела, но, как и всё в этом доме, по настроению. Так что внутрь Чэн Сяоши проскользнул бесшумно, стараясь быстро привыкнуть к красной полутьме после яркого света кухни. Потратив добрые пару минут на поиск, он резво схватил фотокамеру, надеясь не опоздать, не проиграть наступающей ночи в борьбе за свет! Дверь проявочной оглушительно громко щёлкнула, когда Сяоши вылетал из неё. Ударившись о дверной косяк, он шумно втянул воздух в лёгкие и заскулил, но никак более не выдал неприятную боль, растёкшуюся по телу: не вскрикнул, не сматерился. На входе в кухонную зону его встретил Лу Гуан – белый, как лист бумаги, неведомо чего испугавшийся. Смотревший на Чэн Сяоши глазами-блюдцами, подёрнутыми плёнкой животного страха, не верящими. –Я тебя напугал? – нахмурился Сяоши, – Извини, не хотел. Не вписался в поворот на кухню – и тихонько расхохотался, собирая своим смехом окутавшее Лу Гуана напряжение, как собирают шваброй паутину из углов. Фотографии получились не совсем такими, как их видел Чэн Сяоши в голове – ночная темнота практически отобрала у него весь солнечный свет, а располовиненное блюдо выглядело в разы хуже целого. Потратив больше десятка минут на охоту за кадрами и их отсмотр, он с сожалением отбросил фотоаппарат на стол, положив голову на сложенные руки. –Ну какое же невезение! Да, для хорошего завершения сегодняшнего вечера действительно не хватает пары вкусных сочных снимков! А, Лу Гуан, я прав? А Лу Гуан застыл античной статуей, не сводя взгляда не то со своих коленей, не то с ладоней, лежащих на них. Он не дрожал и не плакал – просто очень внимательно смотрел. Глаза уже не были полны истинного ужаса, снова были кристально чистым куском летнего асфальта – любимое сравнение Сяоши. Лу Гуан просто что-то искал на своих ладонях. Кровь. Он искал кровь Сяоши, забившуюся в линии судьбы, застывшую под ногтями. Он обращался в слух: и не слышал ни летящей пули револьвера, ни мерзкого высокого смеха. Вокруг него была кухня: в светло-голубых и зелёных оттенках, напротив сидел живой Чэн Сяоши в в жёлтой футболке. И ничего красного не было: ни крови, ни волос. Чэн Сяоши просто случайно издаёт такой же звук, как много лет назад – жизнь назад – а Лу Гуана уже охватывает паника. С таким отношением ему два шага либо до могилы (рядом с Сяоши), либо до палаты сумасшедшего дома. Он порывисто выдыхает, берёт себя в руки, поднимает голову на Сяоши и понимает: заметил. Конечно, внимательный и чуткий Чэн Сяоши заметил и страх, и волнение в глазах Лу Гуана. И точно так просто это не оставит – никогда не оставлял. В Лу Гуане бьётся желание подлететь, стиснуть в объятиях, никогда больше не отпускать, всё-всё рассказать, довериться до конца и безоговорочно, и частица рационального, последняя работающая мозговая извилина, понимающая, какой катастрофой уже обернулось всё его существование и каких дел он может наворотить после. Лу Гуан выбирает посмотреть на Сяоши. Увидеть обеспокоенность, волнение, нескрываемую нежность на дне глаз. –Я наверное пойду спать. – мычит Гуан, а сам еле встаёт на одеревенелых ногах. Бесконтрольный страх отпустил, но буря эмоций до конца не улеглась и видимо не уляжется никогда. Но главное, что дышать становится легче. Вопреки словам, встав, он никуда не идёт – стоит напротив Чэн Сяоши, смотрит. Успокаивает себя живой картинкой, звуками его дыхания, тающим страхом и растущей озабоченностью эмоциональным состоянием Гуана. Отмерев спустя много минут, не говоря ни слова, Лу Гуан всё же делает шаг в сторону лестницы в спальню. Один, два, три. Стул за его спиной с грохотом отъезжает. Чэн Сяоши хватает его за плечо, разворачивая на себя, да так и продолжает держать, впиваясь пальцами. –Лу Гуан, ты можешь мне сказать. Честно. Смотрит своими глубокими глазами прямо в душу. И ему очень хочется верить. Лу Гуан очень хочет стараться оставить свои тайны при себе, но Чэн Сяоши такой невозможно-искренний, что никакая частица души не позволяет не то что соврать – даже отмолчаться. Лу Гуан сдаётся – падает в объятия судьбы, в его объятия и тихо-тихо шепчет. –Я так боюсь тебя потерять. Я так боюсь, что ты меня оставишь. – а на языке вертится колючее “опять”, но ему хватает самообладания не сболтнуть лишнего вслух. Глаза Чэн Сяоши забавно округляются, он едва не давится воздухом. Чуть отставляет от себя Лу Гуана, впивается в него взглядом. –Кто? Я? – он картинно тычет себе в грудь пальцем и не будь Лу Гуан столь обессилен от эмоций, обязательно бы тихо, почти заметно, прыснул с этого. –Я? Оставлю? Тебя? – он произносит слова раздельно, срываясь то на высокий вскрик, то на шелестящий шёпот. –Я совсем дурак по-твоему? Самому оставлять своего любимого человека! Да и куда бы? – он словно всерьёз задумывается над последним вопросом. Слова слетали с его языка так легко и непринуждённо, будто ничего такого сказано не было. Но Лу Гуан зависает. Моргает часто-часто, словно надеется так уши свои прочистить. И мозги заодно. Любимый человек… Чэн Сяоши замечает ступор Лу Гуана. Сначала тоже замолкает и разглядывает его, словно в первый раз, а потом смеётся. Но смех этот – игра начинающего скрипача. Вроде привычная композиция, но заметна куча лажи. –Ой, не говори мне, что не замечал! – Лу Гуан действительно не замечал. И с одной стороны ему должно быть стыдно, а с другой стороны эй, это его невзаимная влюблённость в Чэн Сяоши! –Я уже так устал бояться тебя и своих чувств к тебе, что думаю теперь – плевать! Не люблю я чувство страха, поэтому скажу тебе прямо – да, я влюблён в тебя. Удивительно, как долго ты этого не замечал. – и он улыбается даже чуть нахально, с вызовом, но Лу Гуан видит, как зрачки Сяоши чуть сужаются от страха, как тот старается смотреть ему чуть за спину, лишь бы не в глаза. Оттягивает момент неизбежной реакции. И главное не делает никакого акцента на “я устал бояться тебя”, не замечает этих своих слов. Зато Лу Гуан игнорировать их не может. –Боялся меня? – несмело спрашивает он, еле двигая тяжёлым языком в пересохшем от волнения рту. Сейчас эти два слова кажутся гораздо важнее признания Сяоши. –А? Нет, не тебя, твоей реакции, понятное дело! – тараторит Чэн Сяоши. А Лу Гуану от этих слов и страшно, и смешно. –То есть ты тоже слепой, глухой, немой и с деменцией? – он не может не подначить. Сегодня мозг Лу Гуана решил взять внеплановый выходной: так кому его заменить, если не рвущимся столько лет наружу чувствам? Нежности, обожанию, лёгкости. И немного ребячеству. –А? – а Сяоши оказывается слишком очарователен в своём непонимании. Лу Гуан делает мысленную пометку никак не показывать при нём, что ему действительно можно состроить глазки и он сделает что угодно. Иначе эта чертяга в человеческом обличии начнёт из него верёвки вить! –По лбу на, – и действительно отвешивает ему лёгкий щелбан по переносице, – Идиот, я тоже. И отворачивается, чувствуя, как начинают гореть уши. От Чэн Сяоши не исходит ни писка, ни вскрика, никакого другого звука. Секунда, две, а он всё так же стоит истуканом, высматривая ответы на вопросы о создании вселенной на лугуановском лице. А потом с силой трёт лицо рукой. –Эй, это… Это была моя невзаимная влюблённость! Я что, зря столько ночей провёл в старательном убеждении ограничиться всем тем, что есть у нас сейчас и ни крохой больше? – и снова посмеивается-смеётся. Лу Гуан отмечает про себя, что кажется каталогизирует смех Чэн Сяоши слишком давно и слишком тщательно. Потому что сейчас это точно смех-перелив тоненьких и еле слышно побрякивающих колокольчиков с браслета Цяо Лин. Чэн Сяоши так смеётся, когда счастлив, но счастье это одиночное – его внутреннее и делиться им с миром он не намерен. –А, так тебе мой ответ не нужен? Ну тогда забудь всё, что я тут сказал и пойдём спать. Лу Гуан слишком давно и слишком (действительно слишком) хорошо знает Чэн Сяоши. Знает, что смех-браслетные колокольчики – это счастье, знает, что зажмуренные глаза – неверие, знает, что мелко трясущиеся пальцы рук – это волнение. Он видит Сяоши как букет, как серию фотографий с единым сюжетом, как кулинарную мозаику – целую картину, собранную из мельчайших деталей. –Обалдел? Да никогда в жизни этого не забуду! Ты мне нужен, Гуан, очень нужен. Как кислород – я без тебя дышать не смогу. Лу Гуан видит, что Сяоши с ним искренен, но всё равно вздёргивает подбородок и фыркает. –Пошляк. И мир замирает, затихают все звуки, кроме их синхронного шумного дыхания: они остаются в собственном мыльном пузыре. Лунный свет кусает пальцы ног, ровная белая полоска ложится ровно между ними. Лу Гуан начинает думать, что это не Чэн Сяоши пошляк, а он недостаточно романтик. Сяоши замирает в нерешительном ожидании. И не спешит прерывать его первым. Они молча смотрят друг другу в глаза, что в лунном свете кажутся янтарными и голубыми, и Лу Гуана душит это осозание. Он мечтает сравнивать глаза Сяоши с чем угодно, но никогда – с золотом и янтарём. –Ну, – несмело шелестит Лу Гуан, – Целуй. И молится, что всё правильно понял, что это действительно должен быть следующий шаг. Потому что он же умный человек, он мозг их команды, знающий всё наперед. Правда с чувствами, а особенно их пониманием и выражением, обходился обычно плохо. –А можно? – откуда столько страхов и нерешительности в Чэн Сяоши понять сложно, он часто ведь идёт напролом. И всегда вопреки своим страхам и словам Лу Гуана. Но сегодня, видимо, ему нужен ответ, подтверждение, слова. –Можно конечно – и Лу Гуан с радостью даёт ему своё разрешение, озвучивает, проговаривает вслух, проглатывает от напряжения гласные. Вкус курицы с ананасами, их общей кулинарной мозаики, собранный губами перелив колокольчиков, фотосерия длиной в восемь лет, наконец показывающая заждавшимся зрителям и моделям счастливый финал – это всё их первый поцелуй. И будь любой из них проклят, если когда-либо в жизни сотрёт это волшебство из памяти. Лу Гуан уверен на все сотни процентов – Чэн Сяоши самый творческий человек из всех, что он встречал за свою жизнь. Потому что его холстом, на котором он обязательно оставит частичку души, может быть что угодно – даже чужое сердце.