Зажмуриться нельзя остаться

Прохладно. Ночь стояла светлая. Большинство жителей давно лежали головой на подушке и видели десятый сон, а Ладе, в отличие от них, не спалось. Она ворочалась на кровати, пока не услышала, как даже кузнечики за окном умолкли. Что-то у нее душа была неспокойна, что-то не давало забыться в объятиях Морфея. В голову то и дело лезли разные мысли о Новаке и о том, как он, несмотря на всю ненависть и недоверие деревни, продолжает им помогать. Они вытирают об него ноги, обвиняют во всех прегрешениях и привязывают к столбу, а он стойко выносит любой плевок вслед и покорно терпит выходки недоверчивых жителей. Лада бы так не смогла, ее дух сломили бы быстрее, чем ее руки были бы обвязаны жесткой веревкой вокруг столба. Юная жрица не заметила, как ноги сами подняли ее с беспокойно мятой кровати и вывели на улицу, падая в заснувшую ночь. Натянув прямо на ночное платье теплый кафтан, Лада перевязала лапти и отправилась по тропинке, заглядывая в темные окна соседей. Вот избушка Драгана, свет не горит – уже, небось, давно спит. А в доме Озара светит одинокая свеча на окне, за которой дергаются тени, так и не разберешь, чьи. Не желая попадаться на глаза старой жрице на ночь глядя, Лада ускорила шаг. Покручивая головой в разные стороны, девушка не заметила, как дошла до края деревни и уткнулась в стену тумана. Граница двух миров. Если пройдешь вдоль невидимой стены чуть подальше, увидишь избушку Новака, которую он раньше делил с Венценой. Лада ее совсем не знала, но ее героический поступок, благодаря которому Драган остался жить, очень впечатлил ее. Интересно, Венцена умерла в тумане, значит ли это, что она тоже станет кощеем или, скорее, мавкой, раз утонула в болоте? Лада изучающе наклонила голову, вглядываясь в непроглядную мглу тумана, и потянулась к ней рукой, желая потрогать ледяной ужас. Она уже была в тумане, он не сможет ей навредить, но что если… Она замерла, не решаясь коснуться пугающей границы. Ее рука чуть заметно начала дрожать. Ночью. Одна. У тумана. О чем она думает? Кто потом будет ее искать? А матушка с батюшкой? А Ганна? Неожиданно ее руку схватили чьи-то морозные пальцы и сжали до боли. Ночную тишину проткнул ее вскрик, сердце застучало в женской груди. Ее голубые глаза забегали в панике, когда сквозь страх она смогла собрать свое внимание и заметила знакомые шрамы на чужих пальцах. Она обхватила мужскую руку ладонями и потянула на себя, помогая освободить парня из цепких объятий тумана. Крепко держась за ее руку, на траву упал Новак, истекающий кровью. Его грудь тяжело вздымалась, повязка сбилась с глаз и теперь висела у него на шее, привычная рубаха, влажная от крови и пота, была порвана. Он дрожал и, кажется, был готов вот-вот потерять сознание. – Новак! Новак! Что случилось? Новак! – Лада упала перед ним на колени, убирая налипшие пряди с его влажного лба. – Долгая история, – произнес он на выдохе, цепляясь за живот. – Кто это тебя так? Как мне тебе помочь? Только скажи! – Лада обеспокоенно сжала его ладонь в своей. Она никогда не видела таких ран, отчего сильно растерялась. Они все еще были на границе тумана. На дворе стояла глубокая ночь. С чего следует начать? Что делать? – На меня напал кощей-перевертыш, – откашлявшись, Новак перевернулся на спину, устремляя свой взгляд в ночное небо. Вот кому было все нипочем – звездам. Горят себе, освещают путь заблудшим душам, иногда падают. И никакого тумана не знают! – Новак, не отключайся! Прошу, смотри на меня! Что это такое? Что он тебе сделал? – она слегка похлопала его по щекам, заставляя посмотреть на нее и вернуться к нити разговора. – Он может быть и животным, и человеком. Мертвым, разумеется, – его хватка ослабела, выскальзывая из нежных пальчиков, чем не на шутку испугала Ладу. – Я не рассчитал свои силы. Моя опрометчивость стоила мне этого, – дрожащей рукой он задрал край порванной рубахи, обнажая глубокую рану от когтей. Лада на секунду замерла, охваченная страхом, и с трудом сглотнула, пытаясь вернуть самообладание. От Новака не укрылось ее тревожное замешательство, и он тихо продолжил, – боишься? – Нет, – поджав губы, соврала она. – Тогда отчего твое сердце бьется так громко? Лада стыдливо закусила нижнюю губу. Да, она боялась. Боялась, что кощей мог заразить Новака. Боялась, что рана была слишком глубокой. Боялась, что следующее утро деревня встретит трауром или, еще хуже, праздником, что чужак больше не представляет угрозы. Нет. Лада не позволит этому случиться. Особенно, когда он смотрит на нее такими живыми глазами, медленно моргая. Словно отрезвев от этих мрачных мыслей, Лада тряхнула головой и начала собираться порядок действий в мыслях. – Не смей умирать. И закрывать глаза тоже. Перед тобой настоящая жрица, и я знаю, как тебе помочь! Новак слабо улыбнулся уголком рта. Тем временем, Лада закинула его руку себе на плечи и поднялась, утягивая его за собой. Нежную кожу кольнуло что-то острое, легкую ткань рукава порвали шипы кожаного ремня на крепкой руке. Не обратив на это внимания, жрица крепче обхватила парня за талию и повернулась с ним в сторону его дома. – Давай дойдем до твоей избы. Драган же еще не все вещи Венцены сжег? – Новак молча покачал головой. – Отлично. Среди них должно быть то, что мне нужно.

***

Новак сидел на полу, прислонившись спиной к печи. Он склонил голову, не в силах задерживать взгляд за мельтешившей Ладой, выкладывающей на стол разные склянки, камни и… это что, красные нитки? Неважно. Огонь в печи тихо трещит, убаюкивая. Парень сейчас закроет глаза всего на мгновение и тут же откроет. Всего на мгновение… Неожиданное прикосновение холодного металла к коже выдернуло его из сладкой дымки сна. Новак с трудом разлепил глаза и увидел, как Лада разрезает его рубаху, обнажая рану. Вокруг них лежали чаши с сильно пахнущими настоями, от которых щекотало нос. Один лоскут ткани запекся к ране, и, когда жрица дернула остатки рубахи, обнажая его торс, Новак не смог сдержать болезненного шипения. – Потерпи, пожалуйста. Скоро все пройдет. Ее голос приятно шелестел где-то рядом. Слова успокаивали, а руки наоборот приводили в чувство. Лада приложила тряпку с настоем зверобоя, коры дуба и меда диких пчел к ране, смывая запекшуюся кровь и очищая порезы. Новак шумно втянул воздух, сквозь зубы, и сжал кулаки до белых костяшек. Не зная, как облегчить его страдания, Лада прибегнула к приему, который запомнила из детства. Она подула на рану, чтобы остудить пульсацию боли. Раненый закрыл глаза, шумно выдыхая. – Это уже слишком. Я точно сойду с ума, если ты не… Он не успел закончить свою мысль. Его голос сорвался на шумный стон, когда Лада приложила листья подорожника к ране. – Извини. Сильно больно? – Не так сильно, как видеть сожаление в твоих глазах. – Значит, я продолжаю, – проглотив волну чувств, что поднялась от его слов, Лада фыркнула, прячась за шуткой. Но ее руки дрожат, выдавая ее с потрохами. Ее пальцы скользят по горячей коже, боясь коснуться раны. Она уже выглядит лучше, чем раньше, но зрелище до сих пор не для слабонервных. Лада примирительно поджимает губы, стягивает с косы широкую ленту, окунает ее в настой чертополоха и обвязывает ею рану. Наклонившись к Новаку, она обхватывает ленту, ловя ее пальцами за напряженной спиной, и ее взгляд задерживается на его уставших глазах. Он смотрит на нее с тихой благодарностью и немым благоговением. Она замирает, не в силах вынырнуть из глубокого омута его глаз, и ее щеки тут же покрываются краской. Лада чувствует его рваное, разгоряченное дыхание на своих губах и боится пошевелиться первой. – Кажется, ты… слишком близко, – произнес Новак так тихо, словно боялся спугнуть дикую овечку. – Боишься, что сделаю больно? – спросила Лада первое, что пришло в ее пустую голову. – Нет, – он перешел на шепот. Его взгляд на миг опустился на губы и тут же вернулся к голубым глазам. – Что не смогу терпеть. Лада глупо моргнула, тут же возвращаясь на прежнее место, и дрожащими руками завязала ленту на ране. Она пыталась отогнать надежды, что скрывались за его фразой, но тщетно. Если бы только она не чувствовала, как быстро его сердце бьется под пальцами, ловко перетягивающими ленточку на его груди… – Что ж, с раной закончили. Теперь лекарственный отвар, – жрица отвернулась, чтобы взять деревянную ложку и глиняный сосуд. – Открой рот. Новак в недоумении изогнул бровь, пытаясь спрятать улыбку. Сначала дует на рану, теперь кормит с ложечки, а что потом? Колыбельную на ночь споет про волчка? – Ну уж нет, я сам могу, – он начал отворачиваться от ложки с отваром из полыни, коры ивы и чабреца. – Сегодня я твой лекарь. И лекарь говорит открыть рот! – голос Лады обрел требовательные, строгие нотки, а между изогнутыми бровями легла неглубокая морщинка. Ладно, если это приведет к колыбельной, почему бы не подыграть? Новак зажмурил один глаз и нехотя открыл рот, позволяя Ладе кормить его с ложечки. Когда парень ощутил горечь отвара, он невольно нахмурился. – Ты это у Венцены нашла? Она не говорила, что варила что-то в котле кощеев. – Чем горше лекарство, тем быстрее выздоровление. Тут немного. То ли силы Новака стали вновь его покидать, то ли Лада смогла до него достучаться, но он затих и стал смиренно пить с ее рук, не переча. – Может, пока расскажешь, что ты забыл ночью в тумане? – А ты что забыла ночью около тумана? Лада мысленно закатила глаза. Еще один, кто не умеет нормально отвечать на вопросы. – Как ты выбрался на этот раз при таком ранении? Разве туман смог бы тебя отпустить? – решив перевести тему, вздыхает жрица. – Ты звала меня. Как и в первый раз, – с легкостью признался тот, словно это что-то, само собой разумеющееся, – я шел на твой голос. Я не искал выхода, а шел именно к тебе. Ложка с отваром дрогнула, проливая отвар на белое платье. Лада, ругаясь себе под нос, потупила взгляд, пытаясь оттереть зеленое пятно. Кровь, отвар, в чем еще испачкается ее ночное платье? Чертыхаясь, девушка стянула кафтан, испачканный красными пятнами, и ее голову пронзила мысль. Она разрезала рубашку Новака. Он сидит перед ней с оголенным торсом. – Надень. Жрица накинула на него свой кафтан. Хорошо, что батюшка купил на ярмарке кафтан нового типа – на женских плечах он сидел великовато, а вот на мужских – в самый раз! Морщась от боли, Новак неспешно влез в узковатые рукава и очутился в объятии из запаха сирени и овец. Прикрыв глаза, он погрузился в этот аромат, позволяя согреть его. Лада встала с пола, убирая расставленные ранее вещи первой помощи, и растопила сильнее печь. Согревая котелок с чаем, девушка обернулась на Новака, что продолжал сидеть на полу со скрещенными руками и закрытыми глазами, облокотив голову о теплую печь. Он выглядел таким беззащитным, таким уязвимым. Как он мог в одиночку выживать столько лет в таком опасном мире? В конце концов, он был просто человеком, который оказался наедине с нечистью. А в это время ему, может, тоже хотелось смеяться до боли в животе, забываться с друзьями, обнимать близких. Ему до безумия хотелось обычного человеческого тепла, а что он получил, когда наконец смог сбежать из этого кошмара наяву? Только недоверие и обвинения. В этот миг у печи сидел не парень, загадочно выживший в тумане, с грубыми шрамами и равнодушным взглядом. А Новак, что столько лет был наедине со своими страхами, с изголодавшимся по ласке сердцем и доброй душой. Лада присела к нему, поставив кружку с горячим чаем рядом, и посмотрела на него будто впервые. Без страха, без любопытства, не как на загадочную зверушку. А с трепетом, с нежностью, с сочувствием. Она протянула руку и прогладила морщинку между темными бровями. Новак не дернулся. Он неспешно приоткрыл глаза и, стянув с рук кожаные ремни с шипами, взял кружку чая. – Спасибо. За помощь. Лада робко вцепилась в свою кружку, пряча смущенный взгляд за паром. – Любой бы так поступил на моем месте. – Неправда, и ты сама это знаешь, – Новак внимательно взглянул на нее и изогнул бровь. – Ладно, не любой из нашей деревни. Но народ у нас недалекий, что уж поделать. Здесь душно, некоторые даже предпочли искать выход в тумане, чем остаться здесь, – в тихом голосе скользнули болезненные нотки. Власа она не любила, но смерть не заслуживает никто. – А ты хотела бы здесь остаться? – Новак проследил, как опустились хрупкие плечи. – Куда мне? Здесь все, что у меня есть: семья, друзья, я теперь жрица. Я не могу бросить… никого из них, – она грустно улыбнулась своим мыслям и подняла на него взгляд полный безмолвной мольбы. – А ты останешься? – Найду какой-нибудь способ остаться, коли позволишь. Уголки пухлых губ сами поползли вверх, хотя Лада постаралась это скрыть. О чем он? Как она может решать, как может позволять ему что-то делать? Смущенная таким вниманием, девушка опустила голову, пряча взгляд в углу комнаты. Шершавые пальцы осторожно коснулись ее подбородка, поворачивая лицом к себе. Прикосновение, которое навсегда будет напоминать ей об их первом поцелуе. С того момента они еще не оставались наедине, сегодняшняя ночь – первый раз, как они разговаривают с того момента. – Я не уйду. Но мне нужно знать. Ты хочешь, чтобы я остался? Она не отвечает словами. Вместо этого жрица отнимает его руку от подбородка, обнимая ее ладонями, и наклоняется к нему, прижимаясь влажными от чая губами к уголку его рта. Он чувствует ее нерешительность и нащупывает безмолвный ответ на свой вопрос. И тогда Новак, парень, переживший туман, кощеев и одиночество, рвано вздыхает и накрывает ее губы своими, завлекая в мягкий поцелуй. Он накрывает ее щеки, поглаживая большими пальцами пылающую кожу, и чуть морщится, ощущая, как напрягаются мышцы под раной. Она ощущает жар от его рук, и больше не чувствует эти ужасные шипы от его кожаных ремней. И ее осеняет - он продумал это. Вцепившись в его плечи, Лада приоткрыла губы, чтобы поцелуй, тягучий как мед, углубился и нежность обожгла их обоих. Неловкость первого поцелуя растворилась под их руками, на ее смену пришла глубокая признательность, что пробежалась сквозь их сердца как торопливый зайка. Где-то за стеной прокричал ворон, оповещая ночное царство о том, что две одинокие души впредь будут полноценными. Новак убрал выбившуюся светлую прядь за ушко Лады. Он разнял поцелуй, позволяя жрице жадно хватать воздух. Ее губы блестели и слегка опухли. Щеки раскраснелись, блестящие глаза бегают, не находя покоя. Лада переводит дыхание и соприкасается с влажным лбом своим. С прикрытыми глазами она слышит шепот парня: – Теперь я точно не уйду. – Попробуй только. Он фыркает и улыбается, но пробовать точно не станет. – Я так сегодня за тебя испугалась. Когда я увидела тебя с этой раной... Не знаю, что бы я делала, если бы ты… если бы я… Она сжимает кулаки у него на плечах и сильно зажмуривается, пытаясь прогнать слезы. Весь ужас прошедшей ночи обрушился на нее сметающей волной, и только руки Новака держали ее в шаге от того, чтобы разрыдаться. – Я смог выжить в тумане. Смог выбраться оттуда. И сегодня выжил. Все благодаря тебе. Пока ты рядом со мной, мне нечего бояться. Лада шумно выдохнула, улыбаясь от приятного света, что разгорался у нее в сердце. Новак смахнул единственную слезинку большим пальцем и поцеловал в лоб, успокаивая. – Мое спасение. Это всегда была ты, Лада.

***

Под утро в избушке похолодало. Печка догорела. Новак, который спал на ней, шипел от боли каждый раз, когда пытался повернуться во сне. Каждый его стон отзывался в Ладе болезненным уколом, но она так устала за эту ночь, что все-таки провалилась в сон, устроившись на лавке вдоль печки. Позже Лада проснулась от резкого глухого стука в окно. Кто-то кинул мелкий камень и убежал, что-то выкрикивая вперед. Жрица раздраженно поморщилась и выпрямилась. С ее плеч соскользнул и упал рядом ее кафтан. Когда она уснула, Новак снял его с себя и укрыл ее. Нарочно подождал, чтобы она уснула и не стала возражать! Почувствовав укол вины, она встала со скамейки и развернулась к спящему Новаку. Его грудь безмятежно вздымалась от глубокого дыхания, ресницы слегка дрожат сквозь сон. Жрица наклонилась, чтобы укрыть его помятым кафтаном, но тут он резко открыл глаза и взглядом остановил ее. Они замирают: её губы так пленительно близко от его, что их сонное дыхание смешалось и спуталось между друг другом. – Прости… не хотел тебя пугать, – его хриплый голос заставил ладони Лады вспотеть. – А я тебя и не боюсь, – шепчет она в его губы, больше не отстраняясь и не отворачиваясь от его пронзительного взгляда.