Отмотай назад

Первое, что видит Джейс, когда просыпается, — это хмурое лицо Виктора. ­­— Джейс, — начинает Виктор опасливо-неторопливо, будто речь идёт об очередном полусобранном устройстве на лабораторном столе Джейса: неизвестно, можно потрогать или рванёт? ­— Что ты сделал? — Эм… Это вторая временная петля. Никто внутри неё не должен осознавать, что находится во временной петле, так ведь? Поскольку это исключено, Джейс решает, что партнёр спрашивает о чём-то другом, и отвечает почти честно: — Понятия не имею, о чём ты. Я ничего не делал. Виктор в ответ смотрит так, что становится ясно: он видит Джейса насквозь. — Я вижу твоё враньё насквозь, — говорит он с этим своим акцентом, который так нравится Джейсу. — Ты создал повторяющуюся временную петлю, я прав? Джейс снова говорит: «Эм…» — ну а что тут ещё скажешь? Виктор вздыхает, тяжело опирается на костыль. Озадаченным он не кажется. Он спокойно смотрит сверху вниз на Джейса, только что проснувшегося на диване в лаборатории ­— их общей лаборатории, которая выглядит совершенно обыденно, прямо как в день накануне того, как мир рухнул, зал Совета разнесло на куски, а Джейсу пришлось соединить своего лучшего друга с хекстековым ядром, состоящим из чистого аркейна, — потому что это и есть день накануне. На столах — россыпь рукописных заметок, а не бурые пятна крови Виктора. Сюртук Джейса висит у двери, где он его и оставил, откуда он возьмёт его и наденет по пути в зал Совета. Виктор выглядит усталым, больным — уставшим быть больным — но глаза у него такие, какими Джейс их помнит: в них и забота, и бесконечное терпение, и блестящий ум, которого Джейсу будет так не хватать следующие несколько недель, когда от его лучшего друга останется только парящее в магической субстанции тело. Джейс садится. Впивается пальцами в диванную подушку, чтобы не схватиться за тонкую талию Виктора и не притянуть к себе. Виктор всё ещё рассматривает его, но как-то странно, будто Джейс — нерешённая задача, написанная мелом на доске. Вероятно, стоит ответить на заявление о временной петле, и Джейс мямлит: «Я не…» — но Виктор только цокает языком, как делает обычно, когда Джейс врёт, когда Джейс опаздывает в лабораторию и утверждает, что проспал, хотя на шее бесстыдно размазана золотая помада Мэл — и говорит: — Что ж, это обещает быть интересным. — Он постукивает костылём по полу — компульсивный жест, который означает: ладно, едем дальше. — Вставай. Нам нужно сделать расчёты. Ты можешь помочь. — Ну, если ты разрешил… — не без ехидства ворчит Джейс, но поднимается с дивана.

***

Проблема вот в чём: Джейс прекрасно понимает, что соединить Виктора с хекстековым ядром и молиться оказалось не лучшей идеей, но других у него не было. Он не мог стоять и смотреть, как Виктор умирает — просто не мог! — а лечить не умел, да если бы и умел и Виктор оправился бы от ран, полученных в зале Совета, того всё равно вскоре забрала бы неведомая немощь, доставшаяся ему от нижнего города. Поэтому Джейс потянулся к хекс-ядру, не давая себе времени осмыслить, что, вероятно, он пользуется бессознательным состоянием своего партнёра, чтобы сделать то, что хотел сделать уже давно, а именно — ударить по болезни Виктора сильнейшей магией, на какую только были способны кристаллы. Через несколько мгновений он сидел и смотрел на Виктора, зависшего в мембране, в живой стене аркейна, и думал: пиздец. Пиздец! Ничем хорошим это закончиться не могло. Ясно было, что Виктор не выйдет из этой комы прежним. Поэтому Джейс закатал рукава и составил план Б. Несколько суток он не спал, не выходил из лаборатории даже для того, чтобы поесть и помыться, пока за стенами кипела — или не кипела, он не интересовался — работа по восстановлению Пилтовера. Джейс пошёл бы на убийство, лишь бы Виктор был снова с ним — и не только потому, что Джейсу не хватало его, будто тот был частью его тела, но и потому, что сейчас как никогда нужны были мозги Виктора. Высшая математика, сложные вычисления — ошибись в одной руне, и провалится не просто эксперимент, провалится сама реальность; однако Джейс уже чувствовал, правда чувствовал, что всё получится, если он зароется в работу и решит уравнение ­— да и кому вообще нужна реальность без Виктора. А потом он решил уравнение и всё действительно получилось. Первый прототип, запитанный от крошечного осколка кристалла, перенёс его всего на несколько секунд в прошлое. Следующий, уже с полноценным самоцветом, дал ему два часа. Третий, с тремя самоцветами, зашвырнул его на две недели назад, в лабораторию, где Виктор что-то бормотал себе под нос, постукивая мелом по доске, а всё ещё сонный, неповоротливый Джейс валялся на диване и уговаривал веки открыться, но перед глазами всё расплывалось. Устройства, которое должно было перенестись вместе с ним и которое позволило бы ему вернуться по окончании петли — если б не удалось спасти Виктора, не удалось придумать хоть что-нибудь — устройства нигде не оказалось. Дальше всё было как в тумане: Виктор последовал за ним в зал Совета, хотя Джейс в панике умолял этого не делать, и ракета попала в цель, и потолок рухнул, и Джейс пришёл в себя посреди дыма, кашляя, рыдая и пытаясь дозваться Виктора, хотя мысли его ещё путались — а потом нашёл его на полу, и всё повторилось, и ему пришлось воспроизвести свои изыскания, только на сей раз он где-то налажал, потому что хекстековое ядро взорвалось, и даже без своего устройства Джейс оказался… Там же. В том дне, где Виктор погибает. Снова.

***

— Дай угадаю. — Виктор стирает с доски парочку старых уравнений и набрасывает вместо них новые. От рун, выведенных знакомым наклонно-угловатым почерком, Джейсу делается тошно. — Твой механизм исчез. Это значит, что ты не сумел просчитать степень влияния взрывающегося хекс-ядра на стабильность временного потока, и оно превратилось в подобие фрактала, который переписал точку перезапуска, а твоя зацикленная петля ужалась до каких-то жалких восьми часов вместо желаемых… скольки там? Тринадцати дней? — Пятнадцати, — хрипло поправляет Джейс. Мозг ещё не успел толком осмыслить проблему; Джейс просто сидит на краю стола и оцепенело пялится. Когда он в последний раз видел Виктора, тот лежал на столе и умирал, умирал на его, Джейса, руках. — Ага. — Виктор не оборачивается — только стирает рукавом лишнее и поправляет расчёты. Джейс сглатывает. В горле вдруг пересыхает, сердце заходится точно так же, как вчера, когда он знал, что будет, но никак не мог это исправить. Тогда паника начисто вымела из головы все мысли, ему хотелось одного — схватить Виктора и бежать, только вот он знал, что Виктор не позволит. — Виктор, — тихо окликает он. Виктор не обращает внимания; он полностью сосредоточен на уравнении, он пытается понять, как разорвать временную петлю — то единственное, благодаря чему он сейчас жив. Джейс задумывается на долю секунды и решает, что мог бы провести здесь, в этих ужасных восьми часах, остаток своих дней, снова, и снова, и снова проходя через смерть Виктора, если б только это дало им больше времени, если бы каждый из этих циклов дарил новую возможность спасти любовь всей его жизни. Но раз Виктор всё помнит, то, наверное, Джейс не может, нет, не может просить его о таком — каждый день умирать и просто… верить, что однажды Джейс что-нибудь сообразит. Джейсу совесть не позволит попросить о таком. Однако Виктор не выглядит как человек, который только вчера столкнулся со своей смертью — он бормочет себе что-то под нос и, чтобы дописать очередную строчку, неловко шагает вбок, сжимая костыль так, что белеют костяшки. Джейс бездумно подходит к нему, они сталкиваются локтями, и Виктор отпускает рукоять и хватается за Джейса, полностью опираясь на него. Джейс прислоняет костыль к доске и пытается не расплакаться от того, как Виктор цепляется за его предплечье, какая тёплая у него ладонь, как он наваливается всем весом — пусть и совсем невеликим. — Виктор. — Джейсу приходится откашляться, чтобы голос звучал не так разбито. — Виктор, ты помнишь вчера? То есть, не вчера, а… — Да, — отрешённо говорит Виктор; с его акцентом получается тягучее «да-а». — Конечно, я помню. Джейс содрогается и борется с порывом обнять его. На то, чтобы взамен задать вопрос, уходит немало душевных сил. — Почему? Почему ты помнишь вчера? Виктор замирает и наконец-то поворачивается лицом. У него настороженный взгляд, и Джейс понимает, что он соврёт, ещё прежде, чем он открывает рот. — Хекс-ядро. Должно быть, дело в нём. Когда оно взорвалось, я был его частью. Наверное, оно и втянуло меня в твою временную петлю. — Точно, — соглашается Джейс, хотя это бессмыслица какая-то. — Наверное, так и есть.

***

На Совет они не идут. Нет, Джейс не собирался специально его пропускать, но они так погружаются в работу, что не замечают, как за окном светает, и раздаётся бой часов. Ракета попадает в нижние этажи башни и обрушивает её прямо на крышу Академии, погребая их обоих под обломками. Джейс слышит спокойное дыхание Виктора ­— удивительно ровное. Он хочет окликнуть его, но на груди лежит что-то тяжёлое, слишком тяжёлое, так что он не может выдавить ни звука. — Джейс, — наконец говорит Виктор. — Джейс, я… Джейс просыпается на диванчике. Виктор входит через минуту. Губы его недовольно поджаты, и говорить о произошедшем он отказывается. Остаток дня ­ — и ещё много дней после — Джейс гадает, как же должна была закончиться та фраза. Почти всегда они до последнего сидят в лаборатории, и она рушится. Один раз она остаётся цела, но пробивший крышу обломок падает аккурат на Виктора, стоящего у грифельной доски, и следующие полчаса Джейс пытается сдвинуть неподъёмный кусок башенной стены, крича от напряжения и повторяя: «Всё будет хорошо, всё будет хорошо, я сниму его с тебя», пока Виктор часто дышит, и стонет, и через боль говорит ему: «Джейс. Это ничего не изменит. Оставь», но этого Джейс сделать не может — никак — и продолжает толкать, пока не начинают неметь руки, и когда цикл сбрасывается и Виктор, опираясь на костыль, заходит в мастерскую совершенно вымотанный, потрясённый и обессилевший, Джейс вскакивает с дивана, кидается навстречу, обнимает, не давая Виктору проворчать, что и это они тоже обсуждать не станут. На мгновение Виктор в его руках замирает, но потом выдыхает, уткнувшись лицом ему в шею и положив ладонь на спину. Джейс поворачивает голову и прижимается губами к волосам Виктора. — Давай не будем сегодня работать, — тихо говорит он. — Пойдём по домам, поспим. Тонкие руки Виктора на миг сжимают его, как будто он готов согласиться, но в итоге он бормочет: — Нет, нет, нужно работать дальше, — и Джейсу приходится его выпустить. В скором времени они понимают, что могут бодрствовать на протяжении шести циклов, но затем качество работы заметно падает, и иного выбора, кроме как поспать, не остаётся. Джейс пытается вернуться в свою комнату, но на простынях остался запах Мэл ­— чуждый, как воспоминание из далёких стран, — а стоит ему закрыть глаза, как приходят кошмары: Виктор лежит, придавленный валуном, в лаборатории совершенно один и зовёт своего партнёра так, как не звал в реальности, — а Джейс в это время на другом конце Академии и не может его услышать, так что он вскакивает с постели, натягивает свитер и ботинки, позабыв про носки, и бежит по коридорам к спальне Виктора, но не находит его там — и сердце сжимается, когда он видит пустую кровать, нетронутые простыни, должно быть, что-то случилось, как вообще Джейс купился на эти бредни про «нам надо поспать», Виктор никогда не спит по доброй воле; Джейс мчится по коридору в лабораторию, из-под двери которой сочится тёплый свет, и врывается внутрь, а Виктор сонно моргает с кружкой кофе в руках: он сидит за столом и бесцельно рассматривает их расчёты. — Не спится? — спрашивает он с печальной понимающей усмешкой. — Дай угадаю: кошмары? Тревога Джейса испаряется. — Ага. Они самые. И у тебя? Виктор пожимает плечами — это его тягучее «да-а». Джейс вздыхает и чешет в затылке. — Есть идеи? Мозгам нужен отдых, иначе мы никогда не щёлкнем эту задачку. Виктор мило, как он умеет, приподнимает брови: — Это ты меня спрашиваешь? Знаю ли я средство от бессонницы? Джейс хмыкает: — Угу. Точно, ты не лучший специалист по этому вопросу. — Не лучший, — сухо отвечает Виктор. Джейс рассматривает его, прислонившись к дверному косяку. В тёплом свете лампы Виктор выглядит румяным, почти здоровым; глаза у него цвета тёмного янтаря, родинка над губой — как смазанная тень; чуть спутанные волосы, которые он ещё не успел помыть, торчат во все стороны, обрамляя лицо. Он худой как щепка — одна кожа да кости, — и Джейс спрашивает себя, какого же хрена не кормит его побольше, почему ещё не завёл привычки таскать его на рынок и покупать ему всё, что тому захочется — пусть хоть на чём-нибудь задержит взгляд. До изобретения хекстека дом Талис, возможно, и был стеснён в средствах, но теперь ситуация изменилась — и неважно, что Виктор тоже что-то заработал. Джейс может позволить себе его избаловать и уж тем более может позволить себе немного его откормить. То, что Джейс и сам забывает поесть, сейчас не важно; важнее позаботиться о Викторе. — Слушай, — озвучивает он свою мысль, — ты когда в последний раз ел? Виктор задумывается. — Даже не знаю. Может, три цикла назад. Однако я поел как раз перед началом временной петли, так что технически прошло всего несколько часов… — Ясно. Пошли. Джейс подаёт ему костыль — и вскоре они сидят, упираясь друг в друга коленями, в тесной кабинке любимой круглосуточной лапшичной Джейса, откуда он много раз носил обеды в лабораторию и где Виктор, как он сам уверяет, пробует еду впервые. — Я понимаю, что конкретно здесь ты пробуешь еду впервые, но я же постоянно таскал тебе блюда отсюда, — объясняет Джейс, потихоньку закипая, и вдруг замечает хитрое лицо Виктора: всё это время его просто подкалывали. Несмотря на заверения в том, что «технически» он питался всего пару часов назад, Виктор набрасывается на еду. Они уминают по три миски лапши, по одной порции пельменей и ещё по тарелке кисло-сладкого супа на десерт — лишь тогда Виктор заявляет, что сыт. Джейс, который наблюдал за тем, как его партнёр облизывает испачканные соусом пальцы, и старался при этом не покраснеть как рак, подзывает старушку-хозяйку и расплачивается медными шайбами из своего кошелька, не обращая внимания на то, как она красноречиво приподнимает брови, посматривая на них двоих. К сожалению, взгляд ловит Виктор. — Она думает, что мы парочка, — замечает он ровным тоном, как если бы сказал: «Она думает, что у нас коричневые брюки». — Ну… бывает. — Джейс прочищает горло и мысленно возносит Жанне хвалу за то, что в помещении красноватое освещение. — Кабинка довольно романтичная. — Хм-м, — отвечает Виктор, прищурившись.

***

— Возможно, у нас не сходятся расчёты, потому что математика ответ нам не даст, — бормочет Джейс полчаса спустя, когда они неторопливо бредут домой. Рассвет уже близко, и Джейсу хочется держаться подальше и от здания Академии, и от зала Совета — интересно, на этот раз ракета пролетит мимо или сойдёт с привычного курса и безошибочно упадёт прямиком на хромающего рядом Виктора? Всё равно им придётся пережить это завтра — если они ничего не сделают, то временная петля запустится заново, а пока они не разобрались, что тут можно сделать. Они более-менее разобрались разве что с одной постоянной: несмотря на все усилия Джейса, Виктор умирает. Пока что хекс-ядро остаётся наилучшим вариантом, и это… не обнадёживает. Но Джейс не готов сдаться. Виктор косится настороженно. В уголке его губ осталась капля соуса. — Видимо, мне полагалось сказать, что математика содержит в себе все возможные ответы. — Он переводит взгляд обратно на дорогу, слабо освещённую бледно-зелёными огоньками. Вокруг развешаны гирлянды в честь какого-то местного праздника, про который Джейс позабыл. — Но, боюсь, с моей стороны это было бы лицемерно. — О чём ты? — теряется Джейс. Виктор скупо и напряжённо улыбается, не сбавляя шага. — Да так. В чём твоя идея? Джейс всматривается ещё секунду в эту болезненно-прямую линию спины, потом нагоняет Виктора и снова подстраивается под его темп. Теперь ему почти стыдно что-либо рассказывать, но он всё же начинает: — Ладно, только не смейся… А вот теперь Виктор улыбается искреннее. — Когда это я над тобой смеялся, Джейс? — Вот только не надо. — Джейс держит руки в карманах, и в груди теплится какое-то уютно-оранжевое чувство. — Помнишь ту старую сказку, я забыл её название… Виктор, как обычно, опережает его мысль. — Вряд ли ответом будет поцелуй истинной любви. — Ну, пожалуй, — хмыкает Джейс, — не именно он. Но что-то вроде того. Может, мне нужно исправить некий… уже существующий дисбаланс в нашей вселенной, а не внести в неё нечто новое. Признай, такой ответ выглядит стройнее. Как будто это… — Предрешено. Джейс останавливается. Виктор тоже останавливается и недоумённо оборачивается. Капля соуса так никуда и не делась. Джейс мягко берёт Виктора за подбородок и стирает эту каплю большим пальцем. Виктор размыкает губы — и тут же сжимает с таким видом, словно сердится на самого себя. — У тебя там было… — запоздало оправдывается Джейс. — Ага. Спасибо. — Виктор снова разворачивается спиной. Остаток пути они проходят в молчании. Спустя полмили Виктор окончательно устаёт, передаёт костыль Джейсу и взамен хватается за его локоть. Мозг Джейса к этому моменту бодрствует уже почти пятьдесят шесть часов, тело начинает сдавать, хотя, строго говоря, оно прожило куда меньше времени — и всё же он позволяет на себя опираться и даже чувствует себя польщённым. Прежде он никогда не придавал этому особого значения — что Виктор доверяется ему, хотя обычно ни перед кем не показывает, насколько ему тяжело; что Виктор может предстать перед ним и больным, и слабым, и немощным; что Виктор полагается на помощь Джейса, когда гуляет, когда встаёт, а в особенно плохие дни — и когда одевается по утрам; что Виктор снова и снова делится с ним своей болью и своими страхами, даже когда злится, потому что Джейс потрогал его лицо. Уже во дворе Академии, где правый поворот ведёт к общежитию, а левый — к залу Совета, Виктор останавливается, отпускает руку Джейса и забирает у него костыль. Он кажется отстранённым, словно его окутала серая тень. — Ты легко можешь проверить свою гипотезу. — Почему-то голос Виктора звучит безрадостно и слегка неестественно. — Наверняка советница Медарда с большой охотой тебе поспособствует. Где-то секунда уходит у Джейса на то, чтобы связать эту реплику Виктора с их разговором о поцелуе истинной любви. — Э… Хм. Нет, вряд ли… то есть Мэл, конечно, замечательная, но… Виктор снова смотрит на него как на загадку. Как будто обнаружил вдруг в Джейсе нечто неожиданное. — Прости, если ненароком задел за больное, — после паузы скованно говорит он. — Ничего больного тут нет, — торопливо отнекивается Джейс. — В общем, по-моему, я придумал, как справиться с нашей бессонницей. Пойдём. Он протягивает руку и сглатывает, пытаясь скрыть нервозность — вдруг ему откажут? Виктор надолго задумывается, прежде чем отдать костыль обратно и снова опереться на Джейса.

***

— Мне тяжело не знать, где ты, — негромко поясняет Джейс по дороге. В коридорах Академии тихо; обычно здесь и по ночам кто-нибудь работает, но сейчас уже близится рассвет, небо за окнами едва заметно розовеет, и все спят. — Мне тяжело не знать, где ты. Мне снится, что ты… — Что я умираю, — подхватывает Виктор бесстрастно. — Понимаю, Джейс. Я тоже присутствовал при этих смертях. До некоторого момента. Джейс сглатывает. — Да. Я знаю. Извини, я просто… Как ему вообще пришло в голову, что Виктор на это согласится, когда тот не позволял касаться своего лица и опирался на его руку только в случае крайней необходимости; когда они работали вместе уже семь лет, а Джейс обнял его лишь тогда, когда узнал, что тот умирает; когда во всём мире у Джейса не было человека более близкого ­— но за строгие профессиональные рамки их отношения никогда не выходили? Они у двери в квартиру Виктора, и Джейс морально готовится к тому, что его осмеют и прогонят в собственную спальню, где ему придётся изобрести что-нибудь химтековое, чтобы спать без сновидений, или хекстековое, чтобы ударить себя по лбу и отрубиться. Но Виктор над ним не смеётся; он изучающе смотрит на него всё с тем же напряжённым выражением лица. Он говорит — потому что всегда читает мысли Джейса прежде, чем тот их озвучивает: — Полагаю, в таком случае тебе лучше спать со мной. На этот раз Джейс переступает порог с совсем иными чувствами. Когда он впервые очнулся в зале Совета и увидел Виктора на полу, когда подхватил на руки его безжизненное тело — именно тогда сокрушительным ударом пришло осознание того, кем на самом деле был для него Виктор, чего на самом деле хотел сам Джейс, кого он на самом деле любил — и в тот момент Джейс испугался, что упустил свой шанс, что желаемого уже никогда не достигнуть, что ему уже никогда не представится возможности показать Виктору, как сильно он его… и сейчас, конечно, Виктор зовёт его в постель совсем не за тем, Джейс прекрасно это понимает, но всё равно это… важно. Виктор приглашает его войти. Виктор запирает за ними дверь, тихонько шуршит чем-то, включает лампы, уходит в спальню. Джейс идёт следом. Виктор сидит на краю кровати и разувается, подцепляя пятку одной туфли носком другой. Шнуровка достаточно свободная, чтобы ему не приходилось нагибаться; надо бы купить ему магнитную, а второй магнит прикрепить к наконечнику костыля ­— эту идею Джейс откладывает на будущее. Виктор вылезает из брюк, расстёгивает жилет и по-доброму смотрит на Джейса, который так и наблюдает, замерев в дверях. — Можешь, конечно, спать в жилете и при галстуке, — говорит Виктор; его это явно забавляет, и акцент делается хищным, кошачьим. — Но я знаю, что по ночам тебе жарко и обычно ты спишь в своих коротеньких подштанниках, так что можешь не прятаться. Джейс сглатывает. — Ладно, — говорит он нетвёрдым голосом и раздевается.

***

Они работают до полного одурения, а потом удаляются в комнату Виктора и спят. Виктор умирает каждый день, и Джейс прилагает все усилия, чтобы умирать вместе с ним; если Джейс остаётся в живых, он вынужден выбирать между тем, чтобы бегом домчать Виктора до лаборатории и всё-таки воспользоваться хекс-ядром, и тем, чтобы бессильно держать Виктора в объятиях до самого конца, стараясь дать ему хоть сколько-то покоя. Виктор переносит всё в странном и пугающем молчании; ни слёз, ни просьб, ни последних слов; он только вцепляется в окровавленную рубашку Джейса; на его лице появляется мрачное смирение, его ресницы, дрогнув, застывают, глаза стекленеют, он утыкается ледяным носом сквозь прореху в ткани куда-то в бок Джейсу и становится совсем-совсем лёгким, как будто лишается самого важного. Каждый раз Джейсу кажется, что чья-то невидимая рука пытается выдрать сердце у него из груди, и каждый раз Джейсу хочется воспротивиться, заорать, начать трясти Виктора и умолять остаться с ним. Не счесть, сколько раз он уже терял Виктора, и всегда Джейсу страшно, что петля не замкнётся — или что она замкнётся, но Виктор не вернётся, — или что вернётся, но ничего не вспомнит, — и со временем легче не становится. «Что ты собирался мне сказать?» — в миллионный раз вопрос остаётся незаданным. Только в ту ночь, когда их вместе засыпало обломками, Виктор перед смертью пытался что-то сказать, и Джейсу хочется узнать, что же там было такого важного. «Джейс, я…» — что?.. Джейс прикусывает язык. Ему довольно и того, что он проводит в постели Виктора редкие спокойные ночи, когда к груди прижимается холодный нос, костлявое тело сворачивается калачиком в объятиях, а знакомый запах окутывает со всех сторон. Джейс спит — к нему по-прежнему являются кошмары, но куда реже, чем прежде, — и Виктор вроде бы тоже спит. По крайней мере, после он выглядит чуть более отдохнувшим. И твёрже стоит на ногах. Когда у Джейса находится время подумать, ему кажется странным, насколько хорошо Виктор держится. Сам Джейс уже далеко не такой, каким был — да и как иначе, если он столько раз терял Виктора? — но Виктора как будто вообще не трогает, что последние пятьдесят дней он регулярно вынужден умирать. Когда на Джейса накатывают воспоминания о собственных смертях, о смертях Виктора, ему приходится выскакивать из лаборатории, чтобы поплескать водой себе в лицо и перебороть паническую атаку; но Виктор никогда не срывается и никогда ни о чём не упоминает, разве что мельком: «А вчера было иначе», «А помнишь, что случилось, когда мы утром задержались в кровати?» А ещё Виктор никогда не вскидывается в постели с резким вздохом, в отличие от Джейса, которого накрывает почти каждую их совместную ночёвку. Порой и вовсе возникает ощущение, будто Виктор не вполне здесь. В зернистом утреннем свете размякший, ещё тёплый со сна Джейс видит, что лежащий рядом Виктор уже бодрствует. Грудь под рукой Джейса размеренно вздымается и опадает, глаза Виктора незряче уставлены в потолок, и кажется, что он смотрит куда-то… сквозь. Что он находится в режиме ожидания, безучастный ко всему, пусть и в сознании. Или вот — когда Джейс сжимает его в объятиях, твердит, что всё хорошо, что он рядом, хотя самого трясёт от болезненной, беспомощной дурноты, которая стала слишком знакомой — Виктор отворачивается с таким видом, словно… ему не терпится с этим покончить, словно он прошёл через это столько раз, что смерть превратилась в бытовое неудобство. Словно всё это вообще ничего не значит. И однажды вечером в их залитой солнцем лаборатории, пока Виктор сердито растирает бедро, сдавленно матерясь на родном языке, на Джейса снисходит озарение — может, и впрямь не значит. В конце концов, Виктор по-прежнему болен, и даже если Джейс как-то их вытащит, даже если разберётся, как им пережить атаку на зал Совета, то после будет совсем мало времени, чтобы разобраться, как уберечь Виктора от следующей смерти; и, как бы Джейсу того ни хотелось, навеки остаться во временной петле они не смогут. Горло сдавливает от ужаса. Джейс сглатывает, встаёт и подходит к Виктору. — Так, дай мне. Джейс опускается на колени. Прежде чем убрать руки и напряженно выпрямиться, прислонившись к диванным подушкам, Виктор колеблется, и Джейс отгоняет лёгкую обиду. Он уже помогал Виктору — нечасто, в пару особенно мучительных для того вечеров, но он хорошо всё помнит, помнит с такой же точностью, детальностью, трепетом, как свой первый секс. Он помнит, что от прикосновения Виктор инстинктивно вздрогнет, но не потому что не доверяет Джейсу или ему неприятно, а потому что ему больно и плохо — и Виктор и впрямь вздрагивает, с шипением втягивая в себя воздух. Тогда Джейс кладёт большие пальцы на тонкую мышцу над коленом, надавливает — и Виктор сразу растекается по дивану. — Ой, Джейс, так… Виктор неприкрыто удивляется тому, что больше ничего не болит, и у Джейса сердце рвётся на части. — Лучше? — подсказывает Джейс и тут же понимает, что угадал — Виктор кидает недовольный взгляд, но от усталости и облегчения он менее убедителен, чем обычно. Джейс подводит кисть под его бедро — оно такое тонкое, что ещё чуть-чуть, и можно было бы обхватить ладонью — и засовывает пальцы под ортез. Берётся крепко и надёжно и разминает узел, пытаясь не думать ни о чём, кроме того, чтобы унять боль, кроме своего друга, которому нужна помощь. Не думать тяжело: ведь каждую ночь он держит Виктора в объятиях и слышит, как тот неразборчиво и невнятно стонет сквозь сон. Ведь когда Джейс просыпается, то порой замечает у себя на груди и животе следы от позвоночных болтов — словно отпечатки пальцев. Ведь по утрам он наблюдает, как ещё толком не очнувшийся, лохматый Виктор затягивает на шее галстук, чтобы встретить очередную смерть при полном параде. Это глупо, на это нет совершенно никаких причин, но в уголках глаз начинает пощипывать, и Джейс утыкается взглядом в колено Виктора, в свои руки на нём. Виктор прицокивает — так он обычно показывает, что слишком устал от выкрутасов Джейса, — и кладёт ладонь ему на макушку. Джейс опускает голову и вздрагивает всем телом, не в силах сдержаться; его хватает только на то, чтобы проглотить всхлип, который сразу бы его выдал. Виктор каменеет, а потом с душераздирающей осторожностью обводит пальцем ушную раковину, словно не уверен, что Джейсу это нужно. Джейс не знает, как выразить словами, что Виктор ему нужен всегда, да и в горле стоит ком от того, как, поддаваясь нажиму, перекатываются мышцы в ноге Виктора, от того, как Виктор легонько почёсывает его по коротко стриженным волосам, — поэтому он просто прижимается щекой к его ладони и так замирает. — Джейс, — в голосе Виктора слышится что-то неуловимое, но очень похожее на жалость. — Знаешь ли, в конце всё это будет неважно. Что бы ты ни сделал, что бы мы ни изобрели… всё повторится точь-в-точь. Джейс выдыхает с присвистом и принуждает себя успокоиться. — Не говори так. Я что-нибудь придумаю. Обязательно. — Не придумаешь. Хекс-ядро — это единственный выход. Другого ты никогда не найдёшь. Теперь это точно жалость. Виктор ласково щекочет его большим пальцем по щеке, прямо над краем почти незаметной щетины — она едва-едва успевает отрасти перед тем, как день стартует заново. Джейс смотрит на Виктора и видит его улыбку; она слабая, за ней кроется печаль, но всё же это улыбка, и Джейс так сильно его любит, что в груди нет места ничему иному. — Но, — палец Виктора замирает у уголка глаза, — убедить тебя сдаться я никогда не могу. — И что это значит? — растерянно спрашивает Джейс. — Ничего, — снисходительно говорит Виктор, словно утешая малое дитя. — Вставай. Пойдём в кровать.

***

На третий месяц Джейсу встают поперёк горла и вычисления, и неизменные смерти Виктора, поэтому он решает выследить человека, запустившего ракету из Зауна. Дня три он ведёт совместные поиски с миротворцами Кейтлин и ищейками Амбессы ­­— на большее его не хватает, Жанна милосердная, там творятся настоящие военные преступления — и он смиряется с тем, что, если Кейтлин не смогла найти Джинкс, то никто не сможет. От него больше проку в лаборатории, где он пытается понять, как разорвать проклятую временную петлю и создать новую, более длинную, в которой он успеет придумать способ спасти Виктора. Именно так он, испачканный кровью и сажей после прогулки по Зауну, оказывается за их общим рабочим столом — Виктора нет, он вышел за кофе — с записями Виктора в руках… и понимает, что этот ушлый хрен ему лгал. Вычисления на доске никак не сходились, и Джейс всё никак не мог понять, почему… но у Виктора расчёты другие. До Джейса не сразу доходит, что не так. Нет, он легко разбирает каракули Виктора, даже когда тот переходит на свой язык, ведь они достаточно долго работали бок о бок, чтобы Джейс научился дешифровке хотя бы из чувства самосохранения — но, хоть он и понимает всё, на выходе получается полная бессмыслица, потому что, если здесь всё изложено верно… Виктор бедром открывает тяжёлую дверь в лабораторию и, пятясь, вносит три кружки кофе. Увидев, какие именно записные книжки рассматривает Джейс, он замирает. — Джейс, — говорит он, сморгнув. — Я не ждал тебя сегодня. — Ах ты мерзавец! — Джейс потрясает записной книжкой. — Мы в двойной временной петле?! — А! — говорит Виктор и замирает. — «А!» и всё?! — громко возмущается Джейс. — Не нужно повышать голос, — укоряет его Виктор, будто Джейс слишком бурно реагирует на то, что его партнёр скрывал от него вторую, отдельную временную петлю. — Вообще-то, я не виноват. — Ты не виноват, — ошарашенно повторяет Джейс. Виктор ставит на стол кружки с кофе, светло-бежевым от молока, наверняка с тремя ложками сахара в каждой — а это означает, что он действительно не ждал сегодня Джейса. — Хочу заметить, что это ты решил создать временную петлю вместо того, чтобы смириться с моей кончиной. — Ты виноват, что в этот момент я уже был во временной петле! — возражает Джейс. Виктор морщится и не отвечает. — Не хочешь рассказать, когда ты создал свою петлю? — А, — снова говорит Виктор. — Ответ на твой вопрос: всё сложно. — Уж постарайся объяснить попроще, — не сдаётся Джейс. Виктор молчит. Он смотрит так, будто ему тысяча лет, будто он очень устал и совсем не ожидал, что Джейс по-прежнему способен причинить ему боль, но теперь убедился в обратном — и потому сердится. Будто долгое время он успешно избегал этого разговора, а теперь злится, что Джейс заметил обман, творившийся прямо у него под носом. «Что ж, — думает Джейс, — начинай выкручиваться». Он нарушил законы магии и согнул пространство и время в долбаный крендель, чтобы вернуть Виктора; тот, кого он пытается спасти, не сможет его запугать, даже если ведёт себя как упрямый, чрезвычайно умный осёл. Меж тем упрямый, чрезвычайно умный осёл тихо вздыхает. Сдаётся. — Это не на трезвую голову надо обсуждать.

***

До рассвета всего пять часов. Джейс с Виктором устраиваются в любимом баре, где бармен давно-давно выучил, что, когда эта парочка гениев из Академии спорит о своём, математическом, предлагать им подлить бесполезно. — Вот как всё будет. Объясняю один раз, не вздумай меня прерывать. Завтра, когда ты сделаешь меня частью хекс-ядра, я впаду в кому на три месяца и за это время стану, как бы так выразиться… одним целым с аркейном… — Что? — Цыц. — Виктор кидает на него грозный взгляд. — Я же просил не прерывать. — Одним целым с аркейном? — повторяет Джейс, не обращая внимания на его недовольство. — Это что ещё значит? — Джейс, — с укором говорит Виктор — «я же просил», — но на вопрос всё-таки отвечает. — Это значит, что во мне будет больше аркейна, чем, собственно, меня. Когда я оставлю тебя, то займусь сперва небольшими чудесами: буду исцелять больных и очищать вонючий смог, то есть так называемый «воздух» Зауна. Но вскоре меня станет воротить даже от малейших недостатков, которые и составляют суть человека. Я перейду к лечению разума, стирая всё то, что придаёт нам уникальность — и даже если я буду сознавать, какой вред я приношу, аркейн, это зло во плоти, не позволит мне остановиться. Его голод станет моим голодом; его стремление к совершенству, к полнейшему уподоблению всех и вся, к всеобщему взаимопроникновению, станет моим стремлением. — Когда ты меня оставишь? — хрипло переспрашивает Джейс. Виктор моргает — как будто бы не верит услышанному. — Тебя это волнует больше всего? Что, когда мир распадается на части, мы с тобой не вместе? — Где я, мать твою, если не с тобой? — давит Джейс. Виктор на миг задумывается, словно у него есть ответ, но он не хочет его озвучивать, не хочет рассказывать Джейсу, ради каких таких важных дел тот может его бросить — а потом откашливается и, поёрзав, договаривает: — В итоге меня ослепит близость этого совершенства, и я уже не смогу различить свободу и порабощение. И остановишь меня именно ты — ты покажешь мне, чем я стал. Всегда всё сводится к тебе. Это всегда ты. А вот теперь Джейс молчит. Он не знает, что тут спрашивать. Виктор сперва отпивает немного из своего стакана — а потом запрокидывает голову и разом осушает его. Джейс прикипает взглядом к длинной белой шее. По-хорошему, его должен полностью поглотить ужас перед надвигающимся концом света, и чтобы никаких примитивных плотских желаний — но нет, либидо Джейса, как обычно, ничем не прошибить. Виктор ставит стакан на стол, утирает рот тыльной стороной ладони — и от этого Джейса тоже пробирает. — Я знаю только один способ, как не дать себе уничтожить мир и поработить всё живое. Найти тебя в детстве… когда ты будешь блуждать в снежной буре. Спасти тебя. И вручить тебе руну. Джейс смотрит на него не отрываясь. Шум бара доносится как будто откуда-то издалека: бармен разговаривает с посетителями, люди смеются, музыкальный автомат наигрывает что-то знакомое. Но Джейс видит только Виктора — как тот сидит напротив в тусклом зелёном свете и горестно кривит губы, словно бы заранее расстроившись от реакции Джейса, когда даже сам Джейс ещё не понимает своей реакции, потому что… что? Что… — Что? — прорывается самый глупый вопрос из возможных. — Тем магом в снежной буре был я. — Виктор тянет и приглушает «ж» в излюбленной Джейсом манере. — Это я сподвиг тебя изобрести хекстек и найти меня. Потому что, когда аркейн захватит моё сознание, без тебя, Джейс, я полностью потеряю любые связи. — Какие связи? С чем? Виктор… — Со всем. С бытием. — Виктор… — Джейсу кажется, что его поразило молнией. — Цикл повторяется снова и снова. Ничего и никогда не меняется. Он забирает стакан Джейса — а тот и не сопротивляется, наблюдает, как Виктор, покрутив стакан в руке, прижимается губами именно к тому месту, где были губы Джейса, где ещё остался слабый след на ободке. У Джейса теплеет внизу живота. — Сколько это уже продолжается? — Он с трудом призывает себя к порядку. Виктор отставляет стакан и задумывается. — Знаешь, я плохо помню. Я уже не могу сосчитать, сколько раз я тебя терял. Знаю только, что каждый раз мне всё так же больно. Джейс вспоминает, как вчера лежал вместе с Виктором на их кровати, обнимал его, вокруг валялись обломки, комнату затягивало дымом, и ярко-алая кровь Виктора стыла на простынях, на коже Джейса, стягивала щёку. Виктор задыхался. В его груди торчало что-то… — При естественном течении событий, — Виктор продолжает суховатым тоном учёного, как будто не замечая, что Джейс сейчас безмолвно подыхает, — я ничего не помню до тех пор, пока не сливаюсь с хекс-ядром; воспоминания возвращает мне аркейн. Сейчас хекс-ядро поглотило временную петлю, которую создал ты, — позволь указать, прямо внутри моей временной петли, что крайне невежливо, — и это привело меня к мысли, как ты наверняка понял из моих расчётов, что мы заперты не в обычном зацикленном временном отрезке, а в целой карманной вселенной, сотворённой непосредственно хекс-ядром. Полагаю, именно это объясняет мои воспоминания… Вчера в кровати Виктор коснулся хрупкой ладонью его лица, а после Джейс увидел в зеркале кровавый отпечаток — и следы болтов, которые за ночь вдавились в живот — и тогда впервые подумал: хватит, хватит, пусть это всё уже кончится. Виктор смотрит на него так, будто Джейс ведёт себя как-то странно. А в имеющихся обстоятельствах вести себя нормально — это как? Сердце бьётся так громко, что заглушает своим грохотом все остальные звуки, Джейсу жарко, и дурно, и ему нужно… нужно выбраться отсюда. — Джейс? — тревожно окликает его Виктор. Джейс рывком встаёт из-за стола и вываливается на улицу, не оглядываясь.

***

Виктор находит его на бортике журчащего фонтана в нескольких кварталах от бара. Джейсу к этому моменту удаётся почти успокоиться, рассматривая качающуюся на воде кувшинку, позабытую каким-то ребёнком резиновую уточку и поблёскивающие на дне серебряные шестерёнки ­­­— а главное, не думая ни о чём более значимом или критичном, чем то, что он всё ещё живёт и дышит, что последний коктейль был лишним, а ночь холодная. Виктор мнётся на краю небольшой площади ­— совершенно пустой, окна окружающих домов на ночь закрыты ставнями — а затем подходит и садится рядом на бортик. Джейс машинально протягивает руку, чтобы тот мог опереться. — Я никогда не винил тебя в том, что ты меня убиваешь, — говорит Виктор. Джейс не выдерживает. Он давится вдохом и прячет лицо в ладонях. Рыдания сотрясают его, и Виктор касается его спины сперва едва заметно, не вполне уверенно, затем уже ощутимей. Джейсу стыдно, но он позволяет притянуть себя ближе и смыкает руки на торсе Виктора, прижимается лбом к его шее и, шмыгая носом, размазывает слёзы по его воротнику. Виктор так и гладит его по спине — и долгую минуту не произносит ни слова. Потом он нарушает тишину: — Догадываюсь, о чём ты думаешь. Если мир надо спасать от меня, почему бы мне не пойти на смерть? Зачем так упрямо пытаться выжить? Джейс обнимает его крепче и поднимает голову. — Я вовсе не… — оскорблённо начинает он, но Виктор перебивает: — Я пытался себя убить. Когда я умираю, аркейн поглощает тебя, а я уже не могу тебя остановить — и предполагая, что я вообще мог бы это сделать, я уже себе льщу. Боюсь, моя смерть — это не выход. — Я ничего такого не думал! — упорствует Джейс. — И никогда бы не подумал, Виктор. Никогда. Виктор морщится, будто не до конца ему верит — а может, верит, но не хочет. — В итоге подумаешь, — говорит он так, будто это печальный, но неоспоримый факт: Джейс убивает его, а потом задаётся вопросом, почему Виктор не покончил с собой первым. Джейс больше так не может. Нет, всё! Он прорвался назад сквозь само время, а этот восхитительный, невозможный придурок говорит, что Джейс его не любит! ­Джейс сжимает его лицо в ладонях и целует — порывисто, без особой нежности, но так, чтобы Виктор понял. Тот замирает в его руках и, когда Джейс отстраняется, со смешинкой в голосе сообщает: — Судя по всему, не я твоя истинная любовь. Джейса переполняет и злость, и отчаянье, и жгучая грусть, поэтому он отвечает лишь: — Молчи. Это была дурацкая гипотеза — и, конечно же, ты моя истинная любовь. Виктор делает резкий вдох, словно не знал этого — но­ как он мог не знать, если прожил столько жизней, и каким же долбоёбом во всех этих жизнях был Джейс, если Виктор не знает, что он его любит? Виктор обвивает пальцами его запястье и дрожит, когда Джейс снова притягивает его и касается губами, сначала осторожно: вот родинка, вот крыло носа, — а потом целует напористей, дольше, пытаясь обернуть своим телом, защитить от этой ночи, от всего мира. Виктор неуверенно и мелко лижет его губы, на пробу прикусывает нижнюю; тогда Джейс большими пальцами чуть надавливает ему на челюсть и глубоко входит языком, и он слишком ошарашен — сегодняшними откровениями и тем, что Виктор сейчас в его объятиях и на его впалой груди лежит оттиск сотен смертей, ­— он слишком ошарашен, чтобы любезничать. Он думает, что, будь у него время, он сделал бы всё как следует: ухаживал за Виктором, неделю ограничивался бы поцелуями, прежде чем перешёл бы к чему-то ещё, если бы Виктор позволил, — и даже то, что времени у них сколько угодно, внезапно перестаёт иметь значение, потому что впереди грозно маячит будущее; потому что Виктор неловко устраивается у Джейса на коленях, бесцеремонно запускает пальцы ему в волосы и хищно постанывает ему в рот; потому что весь этот карманный мирок кажется хрупким, как мыльный пузырь, который лопнет в ту же секунду, когда Виктор завершит вычисления. Джейс обхватывает Виктора ладонями поперёк тела: большие пальцы сходятся на животе, средние — у позвоночника. У Джейса всё внутри замирает. Он отстраняется на миг, просто чтобы перевести дыхание, просто чтобы перебороть все нахлынувшие разом чувства, и Виктор трётся носом о его лоб, о его бровь. — Его надо уничтожить, — говорит он, пока Джейс приходит в себя. — Хекс-ядро. Я не успеваю вспомнить и сделать это. Но допускаю, что вместе мы справимся, и тогда… Тогда он умрёт при ударе по залу Совета, и Джейс не сможет его спасти. Либо переживёт атаку и через месяц умрёт на больничной койке, харкая кровью и не имея сил даже сесть, и Джейс не сможет его спасти. Он создал грёбаную временную петлю ­— но треклятое хекс-ядро всё ещё остаётся самым верным способом спасти любовь всей его жизни. Ничего из этого он сказать не может — по крайней мере, сейчас — так что Джейс оставляет возражения при себе и говорит: «Ладно, ладно», чтобы Виктор коснулся носом его щеки и снова его поцеловал, медленно и сладко, как будто на прощание.

***

Джейс осторожно укладывает Виктора на подушки, опускается рядом, прижимается лицом к его груди и забывает себя, когда чувствует, как напрягается сосок под щекой, и как размеренные удары сердца отдаются прямо в голове, и как узкая ладонь ложится на затылок, неуверенно замирает на секунду, а потом берётся уже твёрже. — Джейс, — настойчиво зовёт любимый голос, гулко вибрирует прямо под ухом Джейса — и у него нет иного выхода, кроме как ответить на этот зов, лечь сверху, укутать Виктора собой и снова поцеловать. — Можем пока притормозить, — после паузы говорит Виктор, поглаживая его по волосам. — Я знаю, сегодня… был непростой день. Джейс поворачивает голову и целует его ладонь. — Я хочу стать ближе к тебе, — шепчет он. — Хочу сделать тебе хорошо. После такого уже не может быть и речи о том, чтобы «притормозить». Они занимаются любовью в той же самой кровати, в которой спали вместе уже много недель, даже месяцев, и Джейс не может отделаться от ощущения, что Виктор позволил всё это… что он позволил всё это себе… лишь потому что думает, будто утром у них всё закончится, будто они пойдут прямиком в лабораторию, поправят расчёты — теперь-то это будет куда проще сделать, ведь у Джейса появится вторая половина уравнения — уничтожат хекс-ядро, разорвут обе временные петли и обрекут Виктора на быструю и болезненную смерть от порождённой Зауном чахотки. Однако Виктор не знает, что у Джейса есть собственный план — что тот никогда, ни за что не отпустит его, особенно теперь, когда наконец-то по-настоящему обрёл его — и что это не последний их раз, а всего лишь первый. Джейс не знал, во что ввязывался, когда начал создавать временную петлю, но знал, почему вообще этим занялся — и сейчас его почему такое же веское, как тогда. Его почему закидывает здоровую ногу ему на талию, тычет пяткой ему в поясницу, требует: «Сильнее», и Джейс движется на нём — и одновременно глубоко внутри. Его почему заполошно дышит ему в щёку, тянет ближе к себе, впивается ногтями в спину и вибрирующе стонет, когда Джейс покрывает поцелуями его шею, посасывает его мочку уха, придерживает его, чтобы не навредить позвоночнику, и жадно, до синяков хватается за его бёдра, чтобы, не жалея горящих мышц, задыхаясь, дать ему всё, что он хочет, и так, как он хочет. Его почему рвано притирается ближе, ругается, если Джейс вдруг замедляется, у его почему волосы липнут к потному лбу, зрачки широкие-широкие, зацелованные губы полыхают алым, он весь сжимается внутри, умные янтарные глаза мутнеют от удовольствия — и Джейс готов пройти ещё через сотню тысяч апокалипсисов, лишь бы не потерять его. После, когда они лежат в напрочь разорённой кровати и жадно вдыхают прохладный воздух из открытого окна, Виктор приподнимается на костлявых локтях и всматривается в Джейса сквозь мрак. У Виктора волосы очаровательно торчат во все стороны, и Джейс помимо воли подаётся к нему и целует — но куда невиннее, чем раньше, просто желая поделиться своей нежностью и тихим счастьем. Быть счастливым в такое время кажется кощунственным, он представляется сам себе мошенником — но прямо сейчас он счастлив, пусть даже продлится это недолго. Виктор, должно быть, чувствует его улыбку на своих губах, потому что он улыбается в ответ, да так широко, что Джейс в итоге целует его прямиком в зубы. Виктор шутливо отталкивает его. — Вообще-то, я хотел кое-что сказать. Не мешай. Даже ворчание Виктора не способно испортить настроение Джейсу. — Давай, детка. — Он отсаживается подальше. За такое обращение ему достаётся укоряющий взгляд, но Виктор не требует больше его так не называть, и Джейс воспринимает это как безусловное и навеки данное разрешение. — Детка, — повторяет он, и они снова целуются, и смеются, и перекатываются по кровати. Наконец Виктор слабо бьёт его кулаком в грудь и садится прямо, опираясь на изголовье. Джейс покорно плюхается на колени рядом с ним, охваченный внезапным волнением. Он сомневается, что сможет пережить сегодня взрыв ещё одной экзистенциальной бомбы. Но Виктор только ласково кладёт ладонь ему на щёку, как всегда делает, когда Джейс массирует ему ногу. — Я никогда не говорил, что люблю тебя. Хотя должен был. Я должен был говорить это тебе каждый наш день вместе. У Джейса сбивается дыхание. — Виктор. — Джейс сгребает его в объятия, и глаза снова щиплет от слёз. — Ты моё всё. Ты моё всё. Потому что «я люблю тебя» для него слишком мало. Виктор проводит большим пальцем по лбу Джейса, чуть ниже края волос, так осторожно, словно касается шрама. — Вик, — шепчет Джейс и прижимается своим лбом к его. Наступает тишина.

***

Утром их ракета буднично прямым попаданием разрушает зал Совета. Окровавленный и оглушённый Джейс с трудом поднимается на ноги ­­— в ушах стоит звон от удара и взрывной волны — и сразу находит под завалами Виктора. Тот весь изломан; Джейс подхватывает его на руки и чувствует, что тело не держит нужную форму, провисает, а голова безвольно мотается. От одной мысли о том, что он вознамерился сделать, к горлу подкатывает тошнота: завтра он может проснуться, а Виктора рядом не окажется. Но попытаться нужно. Он больше не может день за днём наблюдать, как Виктор умирает. Нельзя так дальше жить. Это не жизнь. До конца цикла остаётся полчаса. Джейс с умирающим Виктором на руках успевает добежать до лаборатории за пятнадцать минут. Сердце бьётся ровнее, чем бывало прежде в столь же отчаянном положении, зато мысли скачут бешено. С необъяснимым холодным спокойствием он расчищает рабочий стол и кладёт на него искорёженное тело Виктора — бёдра под неправильным, жутким углом относительно плеч, позвоночник сломан, а ведь ещё вчера он впечатывался Джейсу в живот, ещё вчера бёдра так идеально ложились в его ладони, ещё вчера губы были зацелованными — а теперь они разбиты и окрашены кровью, янтарные глаза погасли и уставились в одну точку, в них нет ни света, ни разума. Джейс делает паузу, чтобы проблеваться, и возвращается к работе. Он берёт хекс-ядро, которое в его руках светится лиловыми и метаморфирует — настоящая воплощённая энергия, — и сам ложится на стол рядом с Виктором. Краем глаза он замечает движение настолько неуловимое, что сперва оно кажется игрой воображения ­— но потом он поворачивает голову и понимает, что Виктор смотрит на него, на хекс-ядро у него в руках. Его прекрасные глаза широко распахнуты. — Не надо, — просит он слабым голосом. Джейс берёт его ладонь в свои и сжимает. — Всё будет хорошо. Правда. Если это не сработает, просто отмотай назад. Ладонь Виктора обмякает в его руках. Джейс втягивает воздух сквозь слёзы, целует его пальцы и возносит молитву Жанне, и перед глазами у него не проносится вся жизнь, а вспыхивает один миг, затмевающий всё остальное: первая встреча с Виктором. Потом Джейс перекатывается на бок, вминает хекс-ядро в грудь Виктора и прижимает партнёра к себе. Ядро забирает их обоих одновременно. Временная петля Джейса лопается, словно канцелярская резинка, и он каким-то образом чувствует отдачу. Помимо этого он не чувствует ничего: нет больше ни стола, ни тела Виктора в его руках, да и рук тоже нет; исчезает лаборатория, исчезает Академия, исчезают стены, земля и небо, а сам он становится бесплотным, он каким-то образом парит и видит лишь размытые пятна света, они двигаются, присутствие других людей ощущается так, будто сам он стоит в переполненном зале, зажмурив глаза, заткнув уши, а вокруг кто-то ходит туда-сюда. Он хочет обернуться, осмотреться, но его будто придавливает огромным весом, как снаружи, так и изнутри, будто он лишь тонкая перепонка, проткнутая посерёдке, и нечто хочет, чтобы он понял, увидел его глазами, проникся его нуждами, оно показывает ему череду быстро сменяющихся образов: голодающие дети, печаль, горе, болезни, холод, бьющий жену супруг, разорённая засухой деревня вастайи, все её жители умирают у иссякшего колодца, шерсть лезет клоками, это целая историческая хроника страдания, боли, стремлений и неудач, несовершенства, заунцы живут в тусклых грязных тенях, мечтая о свете, полнясь ненавистью к Пилтоверу, ненавистью друг к другу, а Пилтовер полнится сияющим безразличием, но по ночам горожан точит червячок сомнения: они владеют столь многим, ибо оставляют другим так мало, и Джейс думает: да, ебаная схема, совершенно ебаная, почему бы нам её не исправить, и аркейн отвечает: да, вот именно, ты понимаешь, у меня не было сомнений на твой счёт, — а потом показывает ему хромого мальчика, застёгнутого на все пуговицы, мальчика с костылём, со знакомой копной вьющихся волос, он спешит за корабликом вдоль зеленоватого ручья, запинается и падает, бедолага, и другие дети смеются над ним; аркейн показывает, как он плачет по маме, которой рядом нет, как ему одиноко, как он заставляет себя успокоиться, сам штопает одежду, сам мастерит себе ортез, он такой несчастный, но целеустремлённый, что собственную боль он превращает в силу, и аркейн говорит: это надо исправить, верно? И Джейс отвечает: погоди-ка! — Погоди-ка, я знаю этого мальчика. Я его знаю. Это Виктор. Его не нужно исправлять. — Виктор!!! — кричит он без голоса. — Виктор, я здесь! Потом к нему возвращается способность чувствовать. Под его ладонями — рёбра Виктора, нос Виктора трётся о щёку, и всё это разбитые отголоски одного целого. — Джейс, — тихо говорит Виктор. — Тебя тут быть не должно. — Придётся потерпеть, — отвечает Джейс. Они оба в коме, подвешены в жуткой мембране, и аркейн переписывает их разум, заражает их, отнимая контроль; они в сознании, но изменились: их тело из металлических сухожилий не знает боли, но оно странное, непривычное, чужое. Они делают шаг, и пол в лаборатории не холодит ступню, и пустота заполняет их сердце там, где должны быть любовь, и желание, и борьба, и кровоточащее «Виктор-Джейс-Виктор-Джейс»; они возвращаются туда, где им самое место, подальше от света, и люди приходят к ним за исцелением, и они больше ничего не чувствуют, и что-то крошечное внутри них дрожит от страха, но, по крайней мере, у них наконец-то есть возможность делать то, что они всегда хотели: помогать тем, кому не способен помочь никто, тем, кого все остальные уже списали в утиль. А потом контроль окончательно утекает, будто масло из ладони: они хотят исцелять, но аркейн хочет поглощать, и они чувствуют всех сразу, каждого-каждого, кого однажды коснулись, каждую спасённую жизнь, вибрирующий, гудящий улей; им жутко, но остановиться они не могут, аркейн не позволит, они заперты слишком глубоко внутри себя, не стоит и трепыхаться, если можно помочь хотя бы одному человеку; они зависают в своей паутине, и вдруг кто-то приходит — кто-то, кого они когда-то знали, кого любили, кто увидел, чем они стали — в этом они уверены, — кто видел конец пути, на который сам же их направил, кто знает, как нужно поступить, чтобы этот путь завершился, и они это тоже знают и хотят сказать ему: «Не беспокойся, я никогда не винил тебя», — но он успевает убить их раньше, и они исчезают в паутине, исчезают в тёмном поле звёзд, парят в аркейне, и от них не остаётся ничего человеческого, ничего, что связывало бы их с миром и его обитателями, с мелкими водоворотами их жизней. У последнего предела, в сингулярности, на грани совершенства ждёт человек, который их знает, которого они когда-то любили, который — они помнят — обнимал их во сне — с ненавистью на них скалился — целовал их в нос — убивал их — убивал их — говорил им: «Ты моё всё», — не покидал их, никогда не покидал — дышал в темноте под завалами — говорил им: «Я хочу вернуть моего напарника», — и они вдруг вспоминают, кто они, и это больно, резко, необходимо, как прилившая в застывшие конечности кровь; они содрогаются от осознания того, что наделали, и тянутся к человеку, который тянется к ним, они стоят над ним в детстве, вокруг метёт снег, и они роняют ему в ладонь кристалл с вырезанной на нём руной, роняют кристалл — кристалл, кристалл, с вырезанной… — они стоят с этим человеком на краю мира, он падает на колени рядом с собственным телом, они поворачиваются к нему ровно настолько, чтобы показать, кто они такие, но не видеть его реакции, не видеть его ненависти, потому что они до сих пор, даже после всего случившегося, любят его, — а он берёт их лицо в ладони, так нежно, он держит их, и на миг они верят, что может быть — может быть — на этот раз всё будет иначе. Пожалуйста. Пожалуйста.

***

Джейса будит солнце в лицо. Спине мокро и холодно от тающего снега. Рядом никого нет. Джейс садится чересчур резко. Хватается за закружившуюся голову, подбирает колени к груди, опускает голову между ними и ещё долго так сидит, пытаясь вспомнить, кто он, как он мог сюда попасть, что было до этого. И первым он вспоминает — даже прежде собственного имени — Виктора. Джейс принимается звать его, потом встаёт и продолжает звать. Ответа нет. Солнце отражается от наста и слепит, и Джейс прикладывает козырьком ладонь ко лбу и медленно поворачивается вокруг своей оси, рассматривая окрестности. Насколько может видеть глаз, здесь только снег и пологие холмы, и этот пейзаж почему-то кажется знакомым — Джейс сначала мучается, а потом его ошпаривает болезненно-чётким осознанием, что по этой целине они с мамой брели, когда их накрыла метель, когда он впервые узрел аркейн в действии, когда впервые коснулся кристалла… когда впервые встретил Виктора. Джейс идёт быстрым шагом сам не зная куда, знает только, что должен двигаться, — тонкая рубашка и жилет совсем не спасают от холода, — что должен как-то найти Виктора, не могло всё это быть зря. Всего через минуту он, продираясь через снег до колена, взбирается на возвышенность и замечает столбик дыма на горизонте, а под ним, на очередном холме — тёмную черточку, видимо, какого-то рода жилище. На наветренном склоне снег доходит уже до талии, Джейс ломится через него, не жалея сил, а когда оказывается в ложбине, срывается на бег, снежные хлопья летят во все стороны, сердце колотится в груди маршевым барабаном, память подкидывает всё подряд: какая тонкая у Виктора талия — можно обхватить ладонями, как тихо Виктор сопит во сне, как забористо матерится в лаборатории, как метко кидается мелом прямо в голову, как Виктор умер, потому что Джейс его застрелил, как Виктор превратился в неведомое существо из-за Джейса, и это всегда был Виктор, с самого начала это всегда был он — всё в жизни Джейса было ради него, из-за него, и он не знает, как сможет жить, если его партнёра нет здесь. Тяжело дыша, он настежь распахивает дверь дома — и замирает. В очаге горит огонь. На гладких стенах сплошняком выведенные мелом — выведенные почерком Виктора — вычисления, и у очага стоит укрытый знакомым синим одеялом человек, и он оборачивается, и это… это… — Джейс, — говорит Виктор. Джейс падает на колени. Виктор прицокивает — его всегда утомляют выкрутасы Джейса — подходит, поднимает его на ноги и подводит к стулу у огня. Джейс вроде бы даже не сопротивляется, но, когда Виктор порывается отойти, не даёт ему, только бурчит неразборчиво и тянет его за талию, пока Виктор не сдаётся и не усаживается на его колени. — Да, да, — тянет Виктор — «да-а, да-а» — и успокаивающе поглаживает Джейса по волосам. — Я жив. Ты тоже жив, хоть и припоздал немного. Скажем так, метод, при помощи которого ты ускоренно протащил нас через множество разнообразных вариантов наших жизней, был не самым элегантным. — Сработало? — бормочет Джейс ему в плечо. — Ты на грани обморожения, — хмыкает Виктор. — Перепроверим расчёты чуть позже. Джейс сжимает его крепче. — Виктор. Виктор снова прицокивает языком и целует Джейса в макушку. — Да, — наконец отвечает он. — Насколько я вижу… сработало. Джейс откидывается чуть назад, чтобы самодовольно ухмыльнуться. — А ты говорил, что надо его уничтожить. — Ну, — Виктор улыбается ласково и мягко, — хорошо, что ты никогда не слушаешь доводы разума. — Я слушаю доводы разума. Просто не твои. Виктор вздыхает так вымученно, словно Джейс ему достался в качестве сурового испытания, а потом прижимает большой палец к нижней губе и задумывается. — Когда ты отправился в хекс-ядро следом за мной, то, видимо, накрепко связал меня с миром — чего ещё никогда прежде не было. Я чувствовал… что не один. — Хорошо. — У Джейса почему-то ком в горле стоит. — Ты не был тогда. И сейчас тоже. Не один, в смысле. Янтарные глаза Виктора такие нежные и безмятежные, какими Джейс их давно не видел. — Теперь я тоже начинаю это понимать. Хотя, боюсь, привыкнуть у меня получится не сразу. — Ничего страшного, — тихо заверяет Джейс. Он ещё не отошёл от леденящего холода снаружи, но у него на коленях сидит любовь всей его жизни — и какая же она тёплая. — Я буду повторять тебе каждый наш день вместе. Виктор шумно выдыхает, словно пытаясь примириться с тяжёлой, никак не укладывающейся в голове истиной, словно пытаясь дополнить своё мировоззрение кусочком, которому раньше в нём не было места, и смотрит на Джейса так, как будто он явил собой чудо, как будто Виктору до сих пор, спустя столько времени, неожиданно видеть его рядом — и Джейсу правда придётся каждый день повторять ему одно и то же, и он так и собирается делать, без шуток, и пошло оно всё. — Я люблю тебя, — шепчет он для начала. — Ты моё всё. Виктор подбирается, становится серьёзнее, а потом запрокидывает голову Джейса и целует, и никакую версию Джейса ни в одной жизни ещё не целовали так крепко.