Всё началось с ножниц

— Да где они, – бубнит Бенкендорф, вновь открывая верхний ящик стола. День подходил к концу, жандармы уже разъехались по домам, а их начальник решил вновь задержаться на работе, сходив перед этим за кофе в дворцовую столовую. Алевтина Степановна – начальница кухни, добродушкая, тучная, немного поседевшая блондинка лет 40 – конечно поругала Александра за очередное полуночничество, но чашку таки дала. Сейчас горячий напиток медленно остывал на столе, пока его хозяин пытался отыскать ножницы, бесследно пропавшие после его возвращения. — Здесь же лежали, – недовольным голосом говорит сам себе граф и передвигает стопки бумаг в надежде найти предмет концелярии за одной из них. С мыслью о том, что эти ножницы никому не нужны, Бенкендорф выходит из кабинета и ищет глазами ближайшего стражника. — Ко мне кто-нибудь заходил? – голос его как обычно строг, из-за чего мужчина, которому задали вопрос, немного напрягается. — Да, в кабинет минут десять назад наведался император, но быстро вышел. Возможно он искал Вас. — Вот как, – хмурится жандарм, – Благодарю. Александр кивает и широким шагом удаляется к Николаю. Ну не мог же он взять ножницы, в самом деле. А вот искать графа мог, так что лучше не задерживаться. Отсутствие стражи около кабинета царя смущает, но генерал мотает головой, прогоняя все мысли, и стучит. — Войдите, – слышится голос, и мужчина толкает массивные двери, попадая в светлое помещение. Романов днём всегда раскрывал шторы, а ночью, если приходилось работать до поздна, зажигал много свечей, в отличии от подчинённого, который предпочитал наглухо закрытые окна и один источник света, – Добрый вечер, Бенкендорф. Какими судьбами? – император стоит оперевшись на свой стол бёдрами и руками, как будто ждал кого-то. — Добрый, Ваше Величество. Мне сказали, что Вы заходили ко мне в кабинет, но быстро ушли. Я подумал, что Вы меня искали. — Не искал, мне просто нужно было кое-что у Вас, – Николай говорит загадками, а жандарм хмурится. — Ножницы? — Не зря я Вас главой Третьего отделения назначил. Внимательность на уровне! Мужчина выдыхает. У царя весёлое настроение, которое, зачастую, не приводит ни к чему хорошему. — Не могли бы Вы их вернуть? — А что я получу взамен, Александр Христофорович? – Романов немного игриво улыбается, отталкиваясь от стола. — Что Вы хотите взамен? Я не смогу угадать, какая выгода Вам сейчас необходима в отношении меня. Боюсь, я не могу предложить Вам чего-то, чего Вы не имеете в данный момент. — Есть у Вас одна вещь, которую я получаю не в той мере, в какой хотел бы.. – государь на секунду замолкает, а потом тепло поднимает лишь уголки губ, – Ваше внимание. — Вот как... но, мне кажется, я уделяю Вам достаточно внимания, Ваше Величество, – граф лукаво улыбается, уворачиваясь от чужого взгляда, – Кто же повинен в том, что у меня действительно много работы, из-за которой я не могу проводить достаточно времени с моим императором.. — У Вас в подчинении целый корпус жандармов. Должен же найтись кто-то, на кого Вы сможете переложить хотя бы часть тех обязанностей, что взаливаете на себя, – отвечает монарх и начинает медленно подходить к Бенкендорфу, – В любом случае, прямо сейчас Вы не заняты, а моё желание до сих пор не исполнено, – говорит он наигранно грустно и останавливается в шаге от Александра. Ждёт. — Я рассмотрю такую возможность, Ваше Величество, обязательно найду того, кому смогу делегировать свои дела, – граф делает шаг вперёд, на кошачий манер бодая головой плечо самодержца, усмехается странности момента, – Разыгрывать такой спектакль ради моего внимания, так по-детски, Nicholas. Вы же император, в Ваших руках вся власть. Могли приказать, могли попросить, но пошли на манипуляции, – Бенкендорф мягко отчитывает царя, уже обнимая и притягивая ближе к себе. — Я очень рад, что вы наконец-то будете менее загружены, – Романов улыбается на забавный жест жандарма, а потом обхватывает его плечи, сцепляя руки за спиной, и утыкается носом в волосы, – Мог бы и приказать, и попросить, но это ведь так скучно, Alexandre. Хочется, чтобы Вы хоть иногда сами проявляли инициативу, – император сильнее прижимает к себе генерала и легко целует в макушку. Граф наслаждается теплом чужого тела и прикрывает глаза, нежась в объятиях. — Порой Вы недосягаемы. Мне не ясно, когда я могу проявить инициативу, а когда мне лучше не приближаться к Вам так близко, как я того желаю, несколько трудно угадать.. было бы прекрасно, если бы Вы давали мне подсказки, Ваше Величество. — Я не так недосягаем, как Вы думаете. Я не против Ваших касаний, например. Когда нас никто не видит и они уместны, – размышляет Николай и перемещает одну руку на голову Бенкендорфа, чтобы начать мягко гладить его по волосам, – Но, если Вам так удобнее, мы можем придумать знак согласия. Есть идеи? — Вы всегда в делах, потому и кажетесь недосягаемым. Вы можете придти в мой кабинет в любое время, одним взглядом разогнав всех моих жандармов, можете касаться меня открыто, по спине, плечу, и это будет нормально в глазах общества, никто не пойдёт против воли государя. Что касается меня, у меня таких прав нет. Никто не поймёт, если я вдруг положу свою ладонь на Вашу спину, с чего простой подчинённый касается Его Императорского Величества? Никто не поймёт, если я без приказа войду в Ваш кабинет... – Александр ластится к руке, сдерживая довольное урчание, – Знак согласия.. почему-то подумалось о похлопывании по ноге, будто подзываете собаку.. Прошу прощения, наверно это глупо, – он отводит взгляд, скрывая смущение, действительно осознает, какую глупость сказал, и становится ужасно стыдно. — Я был бы счастлив, если бы мы могли позволять себе больше, чем сейчас, – вздыхает царь и укладывает голову графа на своём плече, словно тот собирается уходить. Хочется быть ближе к нему. Чуть постояв в молчании, монарх лукаво улыбается и как будто непринуждённо говорит: — А мне нравится Ваша идея, – он пару раз на пробу хлопает генерала по плечу, а после понижает голос, – И что-то мне подсказывает, что Вам тоже. Бенкендорф прикусывает губу и откровенно краснеет, кончики ушей ужасно горят. Романов попал в самую точку. Ему нравилось подобное обращение, пусть он никогда никому не доверял свою маленькую тайну. — Вы как всегда проницательны, Ваше Величество... – голос предательски садится, больше напоминая писк смущённой девицы, чем голос шефа жандармов. — Mon cher comte confus, мой верный пёс, такой послушный и всегда готовый прийти на помощь, – шепчет император, опустившись к уху Александра. Он убирает руки и ловко выпутывается из чужих объятий, чтобы сделать пару шагов назад и похлопать себя по бедру. От шепота в горле пересыхает, заставляя графа тяжело сглотнуть и допустить тяжёлый громкий выдох. Генерал старался контролировать ситуацию и свои чувства, но сейчас весь контроль заметно рушится. Первый хлопок выбивает землю из под ног, второй заставляет нетерпеливо облизнуть кончиком языка пересохшие губы. Тело переживает волны онемения, он колеблется, но решается. Приказ сильнее волнений. Как завороженный мужчина делает пару шагов, которые казались бесконечными, а расстояние до императора недосягаемо далеким. Ему было необходимо снова быть рядом, вопреки лисьей улыбке и лукавому взгляду царя. Приблизившись, Бенкендорф заглядывает в глаза напротив. — Ваше Величество, Ваш верный пёс прибыл. У Николая сводит руки от желания сжать талию жандарма и вцепиться в его губы собственническим поцелуем, но он медленно выдыхает через нос, успокаивая бурю эмоций в голове. Государю нужна инициатива. — И для чего же Вы прибыли, Александр Христофорович? – Романов на зло делает ещё шаг назад и снова медленно хлопает по ноге. Смотрит в глаза не моргая. Граф вторит движениям монарха и делает шаг вперёд, снова сокращая расстояние между ними. — Для исполнения воли своего императора, он ведь так желал проявления инициативы с моей стороны, – жандарм не ведает, что творит. Рука сама накрывает чужой затылок, с силой притягивая коронованную голову ближе. Это не было поцелуем. Больше похоже на сражение, в котором Романов явно уступал, будучи настигнутым врасплох. Александр кусал, оттягивал, целовал губы, переодически нагло проникая в чужой рот языком, при этом ловко пресекая укусами проникновение царева языка в собственный. Оторвавшись от чужого рта, Бенкендорф, тяжело дыша, с нескрываемым удовольствием, ловит поплывший взгляд Николая, наблюдает за тяжело вздымающейся грудью, покрасневшими скулами. — Будьте осторожны, Ваше Величество, даже преданную собаку не стоит дразнить, она может и укусить. Разомлевший от подобных действий государь остаётся в том же положении. Он не разгинается, чтобы в такой момент не возвышаться над генералом даже в плане роста. Это до ужаса заводит. Самодержец поднимает руку, чтобы провести ей по чужим рёбрам и до талии, за что получает несильный удар по ладони. Глаза его сначала округляются, а после по-лисьи прищуриваются. — Мне доставляют странное удовольствие укусы моей собаки, – шепчет он опасно близко к графским губам, заводя руки за спину, – И что же Вы собираетесь делать дальше? — Есть кое-что, чего я очень давно желаю и не позволительно долго жду, – мужчина, будучи очень довольным покорностью императора, без разрешения расстёгивает крючки воротника на чужом мундире открывая себе доступ к шее, – Вы мне позволите, – не вопрос – утверждение. Твёрдость собственных пальцев и решимость действий удивляла самого Бенкендорфа. Ловко он распускает шейный платок, откидывая в сторону на пол, раздражая этим педантичную натуру Романова. Рука возвращается на затылок, сжимая в пальцах золотые пряди, притягивает к себе и не даёт сдвинуться ни на миг. Первый грубый и очень болезненный укус приходится чуть выше кадыка, где кожа самая нежная и чувствительная. Почувствовав дрожь сильного тела, жандарм спешно зализывает место укуса, извиняется, но не останавливается. Когда царь носил свободную рубаху, Александра привлекала и соблазняла бьющаяся на шее вена, такая ярко-голубая на светлой коже, что не заметить её было невозможно. Сейчас она в прямом доступе. Желанная, манящяя, дрожащая от тяжёлого дыхания и собственной пульсации. Горячий язык проходится по вене медленно, тягуче, будто с нежностью. Тело императора ведется и расслабляется, не ожидая последующего сильного укуса. Николай не сдерживает громкий вздох. Попытка дёрнуться не увенчалась успехом. Рука в волосах сжимается сильнее, заставляя тихо зашипеть от нескольких болезненных ощущений сразу, но царь не приказывает, не просит остановиться. Он не позволяет это графу, ему это нравится. — Что, Александр, изголодались? – шутит Романов, дабы отвлечься от собственного дрожащего тела и рук за спиной, которые он не смеет использовать. — Сильнее, чем Вы можете себе представить, Мой Император, – Бенкендорфу требуется много усилий, что бы произнести эту фразу ровно, без содрогания и срыва на хрип, – Знаете ли Вы, как тяжело видеть Вас каждый день и не иметь возможности коснуться, поговорить при всех ни о чём, просто подойти и взглянуть на Вас не так, как полагает слуге. Ох, а моменты когда Вы так откровенно и открыто флиртуете с девицами, зная, что я все вижу и слышу. Забавляетесь? Интересно наблюдать, как темнеет мой взгляд и как сжимаются мои кулаки, а я ничего не могу сделать, верно? Он не ждёт ответа, лишь снова кусает место рядом с веной. Определённо останутся жуткие синяки, которые уже утром будут украшать государеву шею пятнами. Это доставляло немало удовольствия. Свободную руку генерал помещает на чужую талию, опасно спуская пальцы ниже, под фалды мундира. — Верно.. – зачем-то всё же отвечает монарх, но голос его срывается на более высокий, чем хотелось бы, когда зубы впиваются в нежную кожу. Щёки и скулы розовеют от стыда из-за непроизвольного звука. Хочется отвернуться и отвести взгляд, но голова всё ещё зафиксирована. Рука на талии обжигает даже сквозь мундир и рубашку. Романов сжимает пальцы за спиной и решает снова попробовать прикоснуться к своему графу. — Спасибо за честность, Nicholas, – жандарм упивается его покорностью, а стон, сорвавшийся с чужих губ, вовсе приводит мужчину в неописуемый восторг. В голове рождается мысль вознаградить императора, – Вы можете касаться меня, я дозволяю Вам. Как только фраза тонет с тишине кабинета, прирываемой только тяжёлыми вздохами государя, он жадно хватает Александра за талию и прижимает к себе. Руки перемещаются на спину, оглаживают лопатки и трогают, трогают, трогают. — Благодарю, – шепчет царь в плечо, оказавшееся под носом. Хочется почувствовать запах родного тела – мундир очень мешает. Можно попробовать расстегнуть хотя бы воротник, но желания выводить графа нет, так что Романов впервые задаёт вопрос, стараясь сдержать смущение и не залиться краской. — Я могу снять с Вас мундир? Бенкендорф не сдерживает усмешки. — Сам император просит у меня разрешения. Как низко Вы пали ради желаний телесных, мой Государь, – в словах нет открытого оскорбления, только ехидство и смех, – Я Вам дозволяю, не торопитесь. Думаю, у нас много времени, а у Вас много чертей в душе, которые рвутся на свободу. Романов немного отстраняется и, не обращая внимания на собственную красноту, ухмыляется. — А сами-то, – он принимается неспеша растёгивать крючки на чужом воротнике, – Чтобы шефу жандармов нравилось быть собакой императора, да где такое видано? У самого чертей не меньше, я смотрю, – откровенно дразнит Николай. Графу такая резкая переменчивость с покорного царя на открыто наглого не понравилась. Да, сказаное самодержцем было правдой. Но сейчас озвучивание этой правы показалось неуместным. Не в том положении государь находится. Бенкендорф опасно приближается и шепчет прямо в губы монарха: — Я Вас уже предупреждал, что не стоит дразнить своего пса, сейчас моё предупреждение последнее, Ваше Величество, – договорив, он болезненно прикусывает нижнюю губу Романова, тут же отстраняясь, не давая шанса как-то ответить или вовлечь в поцелуй. Император разочаровано выдыхает через нос из-за неудачи и зализывает укус. Надеялся спровоцировать жандарма, чтобы тот ускорил процесс, но такой реакции точно не ожидал. Решив больше не испытывать судьбу, Николай заканчивает с воротником и приступает к пуговицам. Рука на талии абсолютно не двигается, что ему очень не нравится, как и не нравится тепло от собственного мундира. Он расстёгивает чужой и не отрываясь смотрит в карие глаза напротив, потому что просить о таком до ужаса стыдно. — Что же вы остановились, Ваше Величество? Просили дозволить снять, но только расстегнули, или Ваш запал изжил себя? Генерал откровенно смеётся, нет ничего более прекрасного, чем наблюдать за смущенным Николаем, который не знает, куда себя деть. Александр, будучи опытным в вопросах человеческих эмоций, понимал, что Романов чего-то хочет, но боится озвучить. — Чего же Вы так желаете? – рука на талии спускается ниже, ладонью накрывая ягодицу, чуть сжимая через ткань брюк, – Этого? Или может быть.. – вторая ладонь накрывает пах императора, обжигая теплом, – Этого? Я не могу угадать, я приказываю Вам ясно выражать свои желания. Николай хрипло мычит от таких резких действий и хватается за плечи генерала, дабы не свалиться с ног. Уткнувшись в один из эполетов лбом, чтобы как-то скрыть лицо, мужчина чувствует, как от румянца горят даже шея и уши. — Я хотел просто.. от своего мундира избавиться.. но так.. даже лучше, – прерываясь на частые вздохи, бубнит царь, так и не подняв головы. Граф резко убирает руки от чужого тела, отталкивая от себя на расстояние двух шагов. Потерянный взгляд голубых глаз, алый румянец и дрожь чужих рук доставляет какое-то чуждое ранее удовольствие. — Ну так избавьтесь. Вот так, глядя в мои глаза. Оголитесь перед своим слугой и псом, падите ещё ниже, чем пали ранее. Я хочу видеть, как слепо Вы идёте на поводу у своих грешных желаний. Чуть не упав, Романов всё-таки становится ровно, а из горла вырывается тихий, неразборичивый, но очень жалостливый звук. Руки тянутся к воротнику, а спереди слышится недовольный предупредительный кашель. Император не может встретиться с Бенкендорфом взглядом, он не может пасть настолько. Так что Николай не слушается и начинает растёгивать мундир. Крайне недовольно цокая, жандарм перехватывает чужие руки, болезненно сжимая запястья вместе. — Вы так не любите, когда кто-то ослушивается Ваших приказов, что сейчас решили, что можете позволить себе ослушаться моего, Ваше Величество? – не говорит, шипит, прямо в лицо царя, недовольно, даже немного зло, – Примите свое маленькое поражение с императорским достоинством, а не как жалкий трус. Мужчина отпускает руки, давая Романову ещё один шанс не разочаровать генерала. Государь скрипит зубами от неприятного ощущения. Ему не больно от сжатых рук, ему стыдно. Это чувство раздирает изнутри, в ушах звенит, а конечности становятся в разы тяжелее. Государь поднимает голову и ищет глаза Александра своими. Всё вокруг как в тумане, остался только граф, раздражённый, суровый, выжидающий. Самодержец справляется с каждой пуговицей очень медленно. Не потому что хочет ещё сильнее разозлить генерала, просто пальцы его не слушаются. Закончив наконец, монарх замирает, стянув вещь только с одного плеча, и немного непонимающе хмурится. — Оголиться насколько? – голос немного хрипит и довольно тих. — Насколько Вам позволит Ваша распущенность. А я знаю, что она у Вас не знает границ. Вы ведь позволяли девицам залезать под ваш мундир, что же Вы сейчас так трясетесь? Из-за меня ли? Или из-за осознания всей грязи, что есть у вас в мыслях и душе? Он стоит неколебимо ровно, руки сложив за спиной, будто наслаждался чужим падением, но только лишь контролирует ситуацию и собственные слова. Нужно сказать и сделать то, что заставило бы Николая растечься плаксивой и боязливой лужей у собственных ног, а после собрать снова, придавая царю величественный и достойный короны вид, такая себе игра на чужих чувствах, о которой давно думал Бенкендорф. Маленькая месть за все те разы, когда Романов самозабвенно ластился к очередной графине или фаворитке, игнорируя горящий взгляд карих глаз, или как позволял себя касаться, сопровождая это бархатистым смешком. Интересно, почему все избранницы Императорского внимания через время пропадали? Голубые глаза испуганно округляются. Скинув с себя мундир прямо на пол, государь в два широких шага подлетает к жандарму и хватает его за плечи. — Прошу Вас, Александр, пожалуйста, – даже не смотря на свой рост, император кажется мелким перед графом, а речь его быстрая и сбивчивая, – Все те девицы ничего не значат. Я позволял им даже просто смотреть на меня только чтобы увидеть Вашу реакцию, Ваш интерес ко мне. Это всё ради Вас.. – к последней фразе голос становится тише. Николай склоняет голову и утыкаеттся макушкой в грудь генерала, надеясь на прощение. Бенкендорф не колеблется. Руки чешутся сейчас обнять и прижать содрогающееся и раскаивающееся тело к себе, никогда не выпускать из кольца рук, успокоить, убедить, что все хорошо. Но пока рано. Он меланхолично отводит взгляд к окну, игнорируя самодержца. — Ради меня? Действительно ли Вы творили всё это непотребство ради меня, а не ради собственного самолюбия? Ради меня Вы могли не забывать о сне, ради меня Вы могли не забывать о еде, ради меня Вы могли не подвергать себя опасности. А не провоцировать меня на ревность. Это очень детское поведение, Ваше Величество. Я разочарован. Последняя фраза режет по сердцу и задевает лёгкие: заставляет перестать дышать. Государь медленно поднимает голову, словно боясь того, что может увидеть, и не встречает вообще никакого взгляда. Жандарм его не замечает. С губ срывается задушенный всхлип, а руки сами отпускают чужие плечи. Романов отступает на пару небольших шагов, стараясь удержать себя как в руках, так и на ногах. Он замирает, не зная, что делать. Повернув голову с сторону одиноко валяющегося мундира, император понимает, что продолжение этого цирка с раздеванием сейчас не имеет смысла. Александр всё так же смотрит в окно, а Николай больше не отводит взгляд. На пол с глухим стуком опускается сначала одно колено, потом другое, руки скрещиваются за спиной, граф должен видеть его боковым зрением. — Я боле не посмею выводить Вас на подобные эмоции, – дрожь в голосе с переменным успехом удаётся унять, – Не стану уделять свыше положенного внимания девушкам и парням, не заставлю Вас усомниться в моей верности, – монарх не в силах больше смотреть на безразличие Бенкендорфа, опускает голову и чувствует, как по щеке катится одинокая капля. Голос теряет всю свою еле сдерживаемую уверенность или хотя бы громкость, и Романов почти шепчет, – Только простите меня. Император стоит на коленях перед своим слугой и боится, что тот оставит его, униженного, павшего, одного. Графу потребовалось слишком много сил, что бы не ринуться к Николаю сразу же, как только тот опустился на пол. Где это видано, чтобы царь на коленях стоял? Бенкендорф думал о том, что он достиг своей цели, но удовольствия от этого не ощущал. Перегнул. За что очень сильно себя корил сейчас. Он поворачивает голову, смотря прямо на украшеную золотом волос макушку. Романов сейчас был больше похож на выброшенную под ливень собаку, одинокую и потерянную. Жандарму было больно смотреть на такого императора. С глухим стуком он встаёт на колени напротив ссутулившегося тела, осторожно обхватывает подбородок Николая пальцами, заставляя поднять голову. Боль, печаль, вина, страх – вся эта смесь в чужих глазах ударила Александра поддых, дала осознание, что он натворил, ведомый своей глупой ревностью и желанием насолить в ответ. — Я прощаю Вас, Nicholas, не держу зла, не думаю боле о мести, – большим пальцем проводит по щеке, смахивая одинокую слезу, – Я увидел, что Вы действительно раскаиваетесь, что Вы действительно честны со мной, я благодарю Вас. Граф не смог удержаться, тянется губами к чужому лбу, оставляя на нем долгий тёплый поцелуй, как бы говоря: ,,Всё хорошо, я не злюсь". — Прошу меня простить, я был несоизмеримо жесток с Вами, тяжесть наказания не соответствовала тяжести проступка.. Царь прикрывает глаза, но не от стыда, а чтобы не дать накопившиеся влаге сбежать по его лицу. Тело мелко дрожит, а вздохи глубокие, но частые. — Спасибо, – на грани слышимости происносит Романов. Он разлепляет веки, и из под них сразу же выбегают несколько крупных слёз. На удивление самого себя государь заливается громким, звонким смехом. По-детски рукавом вытирает щёки и не прекращает смеяться, повторяя слово ,,спасибо" как мантру, смотря точно в глаза генералу. Графа такое поведение нисколько не пугает. Императору было дозволено быть слабым, было дозволено проявлять эмоции, сам Бенкендорф подвёл его к этой черте и вовремя смог удержать, чтобы Николай не рухнул вниз ямы из своих переживаний. Всё, что сейчас может сделать мужчина – это только ждать, когда лёгкая истерия отпустит царя. В такие моменты не стоит вмешиваться. Когда слезы стали скатываться по чужим щекам реже, а смех постепенно утих, сменяясь шмыганьем носа, жандарм протянул руки к широким плечам, обхватывая их и притягивая Романова в свои объятия. — Ваше Величество, стоит ли спрашивать в порядке ли Вы? – шёпот, нежный, успокаивающий шёпот, тепло чужих рук и полное ощущение покоя и безопасности. — В порядке, Александр, благодарю, – отвечает император немного сиплым после долгого беспрерывного смеха голосом, навалившись всем весом на мужчину. Теперь монарх уверен, что его не оставят. Из-за этой истерии ужасно хочется пить и клонит в сон, но ему слишком хорошо в кольце графских рук, чтобы хотя бы подняться с пола. — А ножницы Ваши у меня в ящике, – вспоминает вдруг царь и тихо хихикает в чужое плечо. Бенкендорф уже успел позабыть о целях своего визита, поэтому тоже негромко смеётся. — Надеюсь, Вы получили достаточно моего внимания и инициативы, которых так жаждали, мой Николай, – сейчас, сидя на холодном твёрдо полу, жандарм ощущает себя несказанно счастливым и умиротворенным, он счастлив любить этого мужчину. Пусть импульсивного, резкого, иногда не понятного, но безгранично родного.