Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

не бояться выглядеть глупо,

если рядом он.

Парк дышал летней духотой, фонтан жалобно плевался, а на скамейке у клумбы заседала триада местных бабок. Не просто бабкок, а боевых подруг, пенсионерских ведьм, старших жриц жилкомсбыта и свидетельниц всех скандалов округи. Если бы у сериала «Сплетница» был российский ремейк — он был бы про них. Первая — Марина, ярко-красная, как пожарный щит, и с пучком, напоминающим клубок ниток, которым давно хотели связать кому-то гробовые варежки. Вся в черном, бокал, внутри которого «вино из крыжовника, зато своё». На коленях у неё лежала тетрадка с надписью «Записки наблюдателя. Том 3» и закладкой в виде засушенного василька. Она сидела, будто судила мир — строго, но с лёгким хмельком. Вторая — Лиза, высокая и сухая, как библиотечный шкаф после пожара. Волосы седые, но с остатками былой белизны, взгляд, как у советского хирурга: не режет, но и не оставляет надежд. Она закатывала глаза на прохожих с выражением «все опять делают неправильно». По её мнению, если ты дышишь — уже делаешь что-то подозрительное. Третья — тоже Марина, самая высокая, в чёрной кофте с прорезью на локте и матерным темпераментом. Она сидела, расставив ноги, курила и следила за пространством, как опытный вышибала. С громким голосом и эмоциональной подачей, как будто матерщиной спасала душу от инфаркта. — Ну да, я перекрасилась. И чё? — сказала мелкая Марина, отпивая из бокала. — Красный цвет — это страсть, уверенность и... ну, там ещё на коробке было написано «богиня». — Теперь, Мариш, ты как гриб после дождя, — фыркнула Лиза. — Вся блестишь, а запах странный. — Мне нравится, — вмешалась вторая Марина и стряхнула пепел прямо в урну. И вот эта троица, с важным видом осуждала весь мир, как вдруг услышала шаги. Скрип гравия, неловкое покашливание. И из-за кустов (а как известо, из кустов ничего хорошего вылезти не может, только проблемы) как покемон на пенсии, выбрался Данила Юрьевич. Историк, исследователь, и, по мнению бабок, полный долбонавт. На нём был пиджак цвета вчерашнего дождя, подмышкой он держал папку, из которой торчал кусок пергамента, явно выдранный из какой-то проклятой стены. На лице — улыбка академического энтузиазма. Типичный историк-полевик: идейный, целеустремлённый, и наивный, как пельмень без соли. — Дамы! — просиял он, как будто действительно считал себя «приятным сюрпризом». — Как удачно, что я вас нашёл! Не хотите ли побеседовать о местной архитектуре XIX века и влиянии языческих культов на быт… — Бляя… — тихо, но с чувством сказала вторая Марина и с силой затянулась. — Опять этот. — Мы уже беседовали, — отозвалась Лиза, не оборачиваясь. — На прошлой неделе. Я запомнила. У меня до сих пор глаз дёргается.У нас тут, между прочим, час тишины и семечек. Не нарушай наше потоковое состояние. — Товарищ, — Марина поправила красные волосы, отхлебнула из бокала и прищурилась, — ты к нам с лекцией? Мы тут отдыхаем. Лето. Пенсия. Хотим забыть, кто мы есть. — Но у меня карта! — радостно поднял руку Данила Юрьевич, как будто она была волшебным артефактом. — Я нашёл остатки старого подземного прохода под техникумом! Смотрите, видите — здесь раньше был некрополь, и если сопоставить... — Некрополь — это где тебя похоронят, если не дашь мне допить вино в тишине, — вежливо уточнила мелкая Марина. — И не перебивай, когда я семечку разгрызаю. — У меня, между прочим, есть теория, что духи здешнего района не злобные, а обиженные. Их можно умиротворить... — Так иди и умиротвори их, — сказала Лиза, доставая влажную салфетку, — Но без нас. У меня суставы. У Марины давление. А у этой — бокал. Её нельзя тревожить в фазе брожения. — Я думал, может, вы расскажете мне, что помните… какие-то легенды, личные истории? — Легенда у нас одна, — сказала высокая Марина. — Называется: Легенда о человеке, которому нечем заняться, кроме как мучить людей. — Вот, — оживился Данила, — а вы ведь знаете, что возле старой бани видели тень? Говорят, по ночам... — Вот и иди в баню. По ночам мы спим, а не смотрим на тени. Это вам с вашими призраками делать нечего. Мы вообще в кофейню собирались, — резко проворчала Лиза. — Отлично! Я как раз свободен. Прогулка полезна для кровообращения! Пойдёмте вместе. Я вас угощу! Знаете, там рядом ведь есть старый дом, возможно — с духами. Мы можем обсудить, как их классифицировали в XIX веке... Бабки переглянулись. Лиза прижала к груди сумку, как бронежилет. Высокая Марина закатила глаза так сильно, что их чуть не унесло ветром. Мелкая Марина тихо хихикнула и встала, прихватив тетрадку и вино. Бесплатное всегда было весомым аргументом. — Ну... ладно, — сказала первая Марина. — Только если ты идёшь впереди и молчишь первые двадцать минут. Нам нужно войти в образ: "приятные собеседницы", "мудрые старушки" и всё такое. А пока мы — усталые женщины на грани нервного срыва. — И без своего этого... как его... "спектрального анализа". Последний раз ты сказал "барабанная структура под землёй" — я потом целую ночь искала, кто там барабанит, — пожаловалась Лиза. — Хорошо-хорошо! — обрадовался Данила и, заулыбавшись, как шестиклассник с плакатом про динозавров, бодро зашагал к кофейне. — Я буду как тень! Ничего лишнего! Только факты! Бабки переглянулись. — Ставлю пятёрку, — сказала Лиза, — что через семь минут он нам расскажет, как определять иды черепа. — Ага, — вздохнула вторая Марина. — А потом снова начнёт сыпать терминами. В прошлый раз я думала, что "палеокультурный слой" — это диагноз. Семечки при них, терпение на нуле, но на халяву и лекция сладкая. И вся процессия, как пожилая кавалькада «Охотников за привидениями», двинулась в сторону кофейни. Данила бодро шагал рядом и рассказывал что-то про геральдические розы и символику уездных кладбищ. Мелкая Марина, отстав на полшага, пробормотала: — Надо будет свечку поставить… За упокой...

***

— Ну вот, опять. — Паша держал телефон вверх ногами и грустно крутил головой. — Нас на фотках тупо нет. Только Фёдор, как всегда, как будто он тут главный. На экране — ворон в анфас и размазанный фон. — Может, это и к лучшему, — буркнул Гоша, вытирая очки. — Меньше компромата. — Да что ж это за жизнь, — Паша театрально заломил руки. — Вампиром стал, а фоточку на аватарку поставить не можешь. Двадцать первый век. Дискриминация! Всё, Гоша, я больше не могу видеть пустые рамки! Мы тут живём, а у нас даже на стене карта метро, а не мы! — Мы — карта метро, — устало ответил Гоша, глядя на портрет какого-то югославского поэта. — Вечные, сложные, с пересадками. — Спасибо, сейчас расплачусь над кольцевой, — Паша закатил глаза. — Всё. Хочу портрет. Настоящий. Рисованный. Чтобы было видно, что я симпатичный. Мы должны пойти к той художнице! Которая делает портреты за бутылку и по наитию! Помнишь, на рынке стояла табличка: «Пишу всех, кроме ментов и тех, кто врубал Высоцкого после полуночи»? Уже на следующий день они стояли у входа мастерскуую — маленькую, душную, полную странного света и запахов: гвоздика, старая бумага и краска. На стене висел большой портрет двух девушек в старинных рубашках на фоне луны. Между ними сидел кот и кивал как будто в такт чьей-то вечной грусти. — Нам нужно что-то типичное и семейное, — заметил Паша. — Ты — трагедия, я — фон. — Ты — фон, потому что постоянно сливаешься со стенкой, — отозвался Гоша, разглядывая картину. — И ведёшь себя, как трёхлетний. — Зато я харизматичный! — Харизматично орёшь на голубей с утра, да. Из мастерской вдруг донёсся голос: — Если вы сейчас не замолчите, я с вас напишу картину в стиле «эмоциональный развод в пастельных тонах». Перед ними возникла эльфийка. Маленькая, в юбке повер джинс, топе с какой-то надписью на синдарине и с руками, исписанными хной. Волосы у неё то были жёлтые, то — уже фиолетовые. Миг — и всё, снова синие. В ушах огромные деревянные тоннели с бусинами, в носу кольцо, на щеках блёстки. Девушка улыбалась, как будто узнала их ещё до их рождения. В одной руке она держала кисть, в другой — кружку с надписью «Слезы заказчиков». — Я Аленвира. Полуэльфийка, рисую только при совпадении внутреннего ритма с фазами луны и фоновым уровнем флейтовой тоски, — сказала она. — Вы за портретом? — У нас есть просьба, — начал Гоша. — Мы вампиры и очень хотим портрет. Вместе. Ну, знаешь… на память, на стену, чтобы лет через сто не забыть, кто как криво сидел. — Ну да… — Паша потер шею. — Просто мы на фото как пустота, а жить хочется красиво. Как у нормальных людей. Аленвира окинула их сочувствующим взглядом. — Конечно. Я вас понимаю, как никто. Так какой вы хотите портрет? — Нам бы… ну… чтобы красиво... — И не слишком пафосно, — добавил Гоша. — И без чёрных роз. Пожалуйста. Мы не пыльная рок-опера. — Мы скорее трагикомедия на кухне, — мрачно пояснил Паша. — С элементами бытового барокко. Аленвира хлопнула в ладоши. Пол издал радостный звук. Один из мольбертов поехал сам собой. Краски начали перемешиваться без участия кистей. Процесс был… напряжённым. — Сядь нормально! — шипел Гоша. — Ты как уставший вампир после корпоратива. — Я, вообще-то, просто склоняюсь к тебе с нежностью, — парировал Паша, снова дёргая его за ворот. — И у тебя причёска скукожилась. Дай я подправлю. — Не трогай мои волосы. И не говори, когда я сижу в профиль. — А что, у тебя второй подбородок появляется? Это нормально, я проверял. — Я сейчас попрошу тебя нарисовать без головы! Аленвира сидела на полу в позе лотоса, периодически поднимая взгляд и что-то мурлыкая. Рядом на табуретке восседал Фёдор — важно, грациозно, будто он тут главный объект искусства. Иногда он крутил головой и каркал, как будто утверждал композицию. — Птица у вас харизматичная, — заметила Аленвира. — Вокруг неё прям настроение такое… “бессмертная бытовуха”. — Он у нас такой, — вздохнул Паша. — Глава семьи. — И сексуальный символ дома, — добавил Гоша. — Ты сейчас серьёзно?! — А что, ты себя видел в отражении? — Я не отражаюсь! — Вот именно. Портрет вышел… странный. Пастельные, дымчатые цвета. Гоша — сдержан, спокойный, как будто только что вытер слёзы о занавеску. Э Паша — напряжённый, приподнятая бровь, будто сквозь зубы говорит "не двигайся". Фёдор на переднем плане, с вороним выражением "я с этими дебилами не знаком". Поза — полуобнятые, полуссорящиеся. На заднем фоне кусок зеркала и какие-то цветы, которых в комнате не было. — Это... красиво, — произнёс Гоша с неожиданной серьёзностью. — И атмосферно, — добавил Паша. — Типа "вместе сто лет и всё ещё спорим, где хранить зубную щётку". Аленвира отступила назад, села на ковёр, обняла Фёдора и вздохнула: — Я назову это “Любовь сквозь века"

***

Крыша встречала их холодным железом и запахом мокрого бетона. Над городом висел густой, чуть фиолетовый предрассветный воздух — ещё не утро, но уже и не ночь. Было тихо: редкие машины внизу, шелест листвы, да скрип антенны от ветра. Гоша сидел, поджав ноги, закутанный в старый плед с вышитым оленем. Волосы у него были растрёпаны, а взгляд сосредоточен на крышке термоса, из которой он пил кровяной чай. Рядом, прямо на плитке, стоял крохотный радио-приёмник: играла очень старая инструментальная музыка, что-то из середины XX века. Паша вышел чуть позже, в футболке с надписью «Человек – мыш», носках и с одеялом, наброшенным как плащ. В руках держал две кружки: одна с кофе, другая с чем-то густым и тёмно-красным. Он сел рядом, хлопнувшись с лёгким стоном усталого вампира, и прислонился к стенке выхода на крышу. Их плечи почти касались, но никто не торопился ближе. Всё происходило как будто сквозь сон, сквозь мягкую вату утра. — Сколько времени? — спросил Гоша, не глядя. — Где-то "пять без смысла", — пробормотал Паша. — Ты же сам хотел встречать рассвет. Забыл? — Не забыл. Просто теперь кажется, что это была не лучшая идея. Они замолчали. Над ними медленно серело небо. Где-то вдалеке слышно было, как Фёдор приземлился на один из соседних козырьков с глухим «шлёп». — Эй, мертвые хозяева утра, вы живы? Почему нас не подождали? — донёсся голос снизу. Из люка выглянула Валирика. За ней, как всегда беззвучно, поднялась Персефона, обвив волосы шёлковым шарфом и неся в руках два стаканчика с кровяными смузи. Обе выглядели так, будто уже пару часов бодро живут жизнью. — Мы молимся солнцу, — хрипло ответил Паша. — И без тебя достаточно драматизма, — добавил Гоша и показал язык. — Знаете, — Валирика уселась рядом, подтянув к себе ноги, — я вот вчера читала одну статью... Там пишут, что вампиры, которые регулярно превращаются в летучих мышей, дольше сохраняют бодрость, здоровье кожи и хорошее настроение . Гоша вздрогнул, Паша поперхнулся кофе. Персефона только фыркнула и села рядом с благодушной улыбкой. — И что, вы ни разу не показывали Валирике ваше... мышиное великолепие? — сладко протянула она. – О, я знаю, почему они избегают этой темы, — продолжила Персефона. — Но обещала молчать. Хочу услышать это лично. У них вампирские комплексы из-за мышиной неполноценности. — Мы... — начал Паша, — предпочитаем другие формы передвижения. Например, пешком. — Или автостопом, — буркнул Гоша. — О-о, не отмазывайтесь! — Валирика хлопнула в ладоши. — Я требую шоу. История, интрига, комедия. Что-то там было. Рассказывайте! — Один раз, — мрачно начал Паша. — Может, два. И этого хватило нам на вечность. — Мы были молодые, глупые, — подхватил Гоша, пряча лицо в ворот пледа. — Уверенные, что справимся. И... — О нет, нет! Расскажите это вечером, — весело прервала их Валирика. — Сделаем вампирский каминный круг позора. Или любви, если получится мило. Паша бросил на неё умоляющий взгляд. — Пожалуйста! У нас ведь были друзья, достоинство... — Были, — Персефона приподняла бровь. — Но теперь у вас есть мы. Пауза. Паша посмотрел на Гошу. Гоша посмотрел на Пашу. Они оба одновременно вздохнули, как приговорённые. — Ладно, — буркнул Гоша. — Только если вы тоже поделитесь стыдной историей. — Например, о том, как Перс влюбилась в вампиршу-поэтессу с офигенной татуировкой, — подсказала Валирика. Персефона взяла трубочку, сделала длинный глоток и мечтательно сказала: — А она была красива, как пасмурный день в Праге... Над ними светлело небо. Где-то вдалеке просыпались люди, а на крыше просыпались те, кто всё ещё был живым, пусть и в немного странной форме.

***

Комната мягко светилась — настольная лампа в углу, гирлянда вдоль стены, свеча с ароматом корицы и крови на подоконнике. За окнами было темно, город светился редкими окнами и мигающими огнями рекламы. Паша растянулся на диване в старом худи, положив голову на колени Гоше. Тот сидел рядом, поджав ноги под себя и обнимая подушку. У ног валялись тапки, один из них был с откусанным носом. Персефона возилась на кухне, разливая по бокалам густой смузи цвета граната, Валирика устроилась на ковре с чашкой и видом человека, который готовится к интригующему шоу. Фёдор спал на шкафу, как чёрный персидский бог забвения. — Ну что, мышата, — Валирика хлопнула ладонью по подушке. — Время шоу. Рассказывайте, что там у вас было. Паша с выражением обречённого вдохнул, закрыл лицо рукой и прохрипел: — Один раз. Всего один. И больше никогда. — Это было… давно, — добавил Гоша, теребя угол подушки. — Мы… тренировались. Хотели освоить базовую трансформацию. По-вампирски. Как в старых фильмах. — И ты, — указала Валирика на Гошу, — не стал превращаться при Паше до этого? — Я… хотел, чтобы всё прошло… элегантно, — буркнул он. — Я же... старше. — Он репетировал на балконе один, — вставил Паша. — А потом я уговорил его показать мне. Типа вместе сделаем. Лёгкая тренировка. — Это была не тренировка, — пробормотал Гоша. — Это была битва с реальностью. Просто из нас получаются редкостно бестолковые существа.

***

Место действия: гостиная. Много лет назад. Гоша стоял в центре комнаты, разминая плечи. Он выглядел собранно, почти торжественно — как будто готовился к первому балу. — Итак, — сказал он, — главное — дыхание. Визуализация. Уверенность. — Ты звучишь как йога-инструктор, — хмыкнул Паша, и всё ещё с энтузиазмом, с которого начинают катастрофы, добавил: — Ну что, вместе? — На счёт три. — Раз, — проговорил Гоша. — Два, — подтянул Паша. — ТРИ! Мгновенный всполох магии. Воздух дрогнул. В следующую секунду оба исчезли — и по комнате закувыркались два мелких, абсурдных существа. Гоша был… шариком. Тело округлое, уши торчком, а крылышки — словно обрезанные флажки. Он завис в воздухе, нелепо болтая короткими лапками, и недовольно пискнул . Паша летал, как перекачанная муха, с диким жужжанием и паникой в глазах. — Гош, я... — Я знаю! Не ори! Они столкнулись лбами. Мгновенный отскок. Гоша закувыркался в воздухе и вцепился в штору, свесившись вниз. — Я застрял! Я ЗАСТРЯЛ! — завизжал он, дёргаясь лапками. — Ты выглядишь как печальный киви! — пищал в ответ Паша, изо всех сил пытаясь сесть на люстру. И он сел. Люстра хрустнула. Скрипнула. И... рухнула, утащив его за собой в подушки. — Я НЕ ХОЧУ ТАК УМИРАТЬ! — истерично пищал он снизу. Минута тишины. Потом оба трансформировались обратно — Гоша в шортах, висящий на шторе, кувыркнулся с гардины, Паша лежащий на ковре под остатками люстры и с глазами полной обречённости.

***

— До сих пор не могу смотреть на шторы спокойно, — угрюмо сказал Паша, уставившись в бокал. — Я был... — Гоша закрыл глаза. — Летающей слезой стыда. А ты! — указал он пальцем на Пашу. — Ты был комаром на стероидах! — Я был… просто объёмный, — обиженно пробормотал Паша. Персефона чуть не подавилась смехом. Валирика хлопнула в ладоши: — ВСЁ. Это слишком прекрасно. Вы ОБЯЗАНЫ показать это вживую. — Ни за что, — одновременно сказали Паша и Гоша. — Тогда я выложу вашу историю в форум, с иллюстрациями, — угрожающе сказала Валирика, поднимая телефон. — Укушу. Навсегда, — прошипел Гоша. — Я… не вернусь к этому. Я прорабатывать это с психологом — прошептал Паша и покачал головой. — Ну пожа-а-а-луйста, — Персефона сложила руки, как ребёнок на Новый год. — Ну покажите ещё раз! Вы такие трогательные мышки… Особенно ты, Гош. Как пельмень с крылышками. — ОСКОРБЛЕНИЕ, — воскликнул он. — Но нежное. — У тебя такой трагичный взгляд в этом виде, — добавила она мечтательно. — Прямо Чехов, только мышь. На мгновение в комнате повисло напряжённое, торжественное молчание. Валирика пристально смотрела, скрестив руки на груди. Персефона сияла, как ребёнок перед фейерверком. Паша вздохнул. Гоша прикрыл глаза. — Ладно, — сказал он обречённо. — Но только один раз. — Обожаю вас, — мечтательно выдохнула Персефона и хлопнула в ладоши. — ДАВАЙТЕ! Вихрь магии прошёл по комнате, как шёпот старой песни. Магия поднялась вихрем — тёплая, мягкая, чуть щекочущая. В воздухе закружились искры, на полу — тень от чужих крыльев. Валирика чуть отодвинула бокал. Вспышка. На краю стола сидели две мохнатые, нелепо трогательные летучие мыши. Гоша — округлый, плюшевый, с торчащими ушами и прижатым крылом. Его хвостик нервно дёрнулся. Паша — тощий, с непропорционально большими крыльями и задранным хохолком, который придавал ему вид слегка пострадавшего от статического электричества. Они сидели в тишине. Мышиное молчание было особенно торжественным. Паша неуверенно пискнул. — Не начинай, — мрачно отозвался Гоша, шевельнув носом. — Дай мне минуту. Я не был мышью с эпохи немого кино. Они немного подёргали крыльями. Посмотрели друг на друга. Гоша осторожно подпрыгнул — и завис в воздухе. — Смотри, — сказал он торжественно. — Я… я лечу! — Ты паришь, — буркнул Паша и, не желая отставать, резко взмахнул крыльями. Он поднялся вертикально, но тут же врезался в кухонную лампу, оттолкнулся от потолка и приземлился рядом с Гошей, свалив того. — Ты меня уронил! — взвизгнул Гоша. — Это была аэродинамическая атака! — отозвался Паша и снова отлетел в сторону, зацепив занавеску. В этот момент открылась дверца шкафа, и из тьмы показалась круглая голова недоумевающего Фёдора. — ...Кар? — произнёс он осторожно, явно не понимая, что это за шабаш. Обе мыши резко замерли. Фёдор сделал шаг вперёд. — Кар...рррр?! — настойчиво переспросил, теперь громче, с явным осуждением. Паша спикировал обратно на стол и свернулся клубочком. Гоша плюхнулся рядом, дёрнулся носом и тихо пискнул: — Это было ошибкой. Фёдор мотнул головой, как будто хотел развеять галлюцинацию, и спрятался обратно в шкаф, дёргая хвостом, как будто только что увидел разрушение цивилизации. — Он нас разлюбил, — со вздохом сказал Паша. — Мы больше не его альфы. — Ты даже не бета, — проворчал Гоша, — ты мохнатое ничто с крыльями. Они оба затихли. Валирика смеялась так, что держалась за живот. — О… это шедевр. Она достала телефон. — Скажи "мыш!" — поддразнила она, направив камеру. — Это худшее, что мы делали, — простонал Гоша. — Но в тебе есть стиль, — просипел Паша. — Да пошёл ты. Секунда — и магия схлынула. Вспышка. Оба снова стояли посреди комнаты. Лохматые, встрёпанные, в перекошенных футболках. Паша тяжело дышал, задыхаясь от стыда и пыли со шторы. — Всё, — сказал он, будто отрёкся от жизни. — Никогда. Больше. — Если кто-нибудь это запишет — я укушу, — прорычал Гоша. — Навсегда. — Уже выложила, — пошутила Валирика. — Ты чудовище, — вздохнули они хором. — А я всё равно люблю вас обоих, — Персефона подошла ближе, обняла их за плечи. — Хоть в мышках, хоть в слезах. Фёдор, выглядывая из шкафа, издал недовольное "карр", будто лично запрещал повторение сего позора. Паша сел на диван и натянул капюшон на лицо. Гоша лёг поперёк него, всё ещё тихо хихикая. — А мыши ведь… милые, да? — неловко пробормотал Паша. — Очень, — кивнул Гоша. — Особенно ты, когда падаешь с люстры. Они оба рассмеялись. Комната пахла магией, корицей и чем-то очень домашним. А за окном падал дождь. И никакие летучие провалы этого уже не могли испортить.