Нормальные парни, просто без пульса

Love is...

когда «только один поцелуй»

затягивается на полвечера.

Конференц-зал «Аль-Маджид», ОАЭ, Международный форум по культурному обмену, третий день. На сцене — уставший, но гордый Данила Юрьевич, с пятном от томатного сока на лацкане пиджака. Под ним — бейдж: Danila Yurevich K. Professor. Russia. Big Brain. — …и как говорил Бердяев, — продолжал Данила Юрьевич, грозно размахивая руками, — «русская идея — это метафизика судьбы», а посему! Невозможно анализировать духовные коды нации, не имея понимания трансцендентального в её историко-культурном контексте! Переводчик за его спиной дрожал. Он давно сбился со счёта, сколько раз за последние сорок минут он мысленно убивал Данилу. Сначала удавкой из наушников. Потом засовывал ему в глотку стопку словарей. Под конец — просто срал ему в душу невидимой порчей, шепча на арабском: «Пусть понос постигнет тебя, о любитель истории». Когда выступление, наконец, закончилось, зал хлопал скорее из уважения, а переводчик просто исчез. Исчез, как свободная мысль в тоталитарном обществе. В коридоре пахло кондиционером, дорогим ламинатом и кофе из автомата. Данила Юрьевич, красный от жары, гнева и духоты, стоял у машины и пытался понять, чем капучино арабиато отличается от арабиато капучино. — Excuse me, — раздалось сбоку. Он вздрогнул. Перед ним стоял высокий, сногсшибательный мужчина в белом диздашде и с идеальной укладкой. Его борода была аккуратной, глаза тёмными и сияющими, а улыбка... проклятая, искренняя, ослепительно белая. Он смотрел на Данилу, будто на нечто... ценное. — Hello, my name is Sheikh Hamdan. I'm a millionaire. I want to marry you and take you to Dubai. Данила моргнул. Медленно. Потом ещё раз. Его кофе пролился на туфлю. — Чего, блять? — спросил он вслух, привычно, как будто спросил цену на картошку в ларьке. Шейх всё ещё улыбался. Он подошёл ближе, указывая на бейдж. — Danila. Beautiful name. Данила ощутил, как его уши начинают гореть. Возможно, от жары. Возможно, от факта, что к нему только что подошёл абсолютно прекрасный мужчина и, судя по всему, пытался флиртовать. На английском. Которого Данила Юрьевич, в общем-то, знал только по песням «Modern Talking». — Не понимаю, — процедил он. — Простите. И сбежал. В туалете он стоял, прислонившись спиной к холодной кафельной стене, напряжённый, как пружина. В помещении пахло дезинфекцией, и это, в некотором смысле, его успокаивало. — Превосходно, — пробормотал Данила Юрьевич, уставившись в одну точку. — Абсолютно ни к чему не обязывающее межкультурное взаимодействие перешло в фазу... непредусмотренной интеракции. Он снял очки, протёр их уголком рубашки — хотя они были совершенно чистыми — и медленно вздохнул. — Голос… как будто из архивной записи. Бархат, конечно, — тут же поправил сам себя: — Образно, не буквально. А глаза... Глубокие. Архетипическая символика. Восток как метафора. Он посмотрел в зеркало. В отражении был человек с лёгким румянцем на щеках и выражением лица, которое можно было бы назвать взволнованным, если бы не врождённая строгость бровей. — Данила, соберись, — тихо сказал он сам себе, глядя себе в глаза. — Ты кандидат исторических наук. Ты специалист по дипломатическим отношениям периода постнаполеоновской Европы. Ты... в конце концов, взрослый человек. Это — просто необычное взаимодействие в рамках культурной программы. Чрезмерная реакция организма связана исключительно с неожиданностью ситуации и высокой влажностью воздуха. Он поправил галстук, провёл рукой по волосам. — Арабы, — пробормотал он, — у них это принято. Радушие, контакт глазами, ухоженность… традиции, темперамент, эстетика. Всё это не имеет ко мне никакого отношения. Меня просто... удивило. Пауза. — Впрочем, надо признать: челюстная линия выдающаяся. Почти классическая. Античная, — и тут же, резко, как будто кто-то включил сигнал тревоги, — Нет! Данила! Не смей идеализировать. Ты — не нимфетка из дешёвого романа. Он глубоко вздохнул, выпрямился, пригладил пиджак. Голос вновь стал твёрдым: — Вернуться на конференцию. Найти кофе. Поддерживать научное достоинство. Россия не влюбляется с первого взгляда. Он вышел. Шейха в коридоре уже не было. Зато на столике у кофейного автомата кто-то оставил стакан. Крепкий, горячий, с кардамоном. Данила Юрьевич взял его машинально. И, отпив, поморщился: сладкий. Совершенно не в его вкусе. Но, к удивлению, пил до дна. А где-то в области груди, которую он привык считать исключительно местом расположения органов дыхания, было… тепло. Непозволительно. Нелогично. — А ведь даже не спросил, как правильно пишется его имя, — почти шёпотом сказал он и тут же покачал головой. — Да чёрт с ним. Работа, Данила. Фокус на работе. И шагнул обратно в сторону конференц-зала, будто не убегал две минуты назад, спасаясь от того, что ни в одной научной статье пока не описано.

***

Вечер был идеален для деградации. Когда кажется, что весь мир обнимает тебя тёплым пледом и шепчет: «Останься на диване, закажи что-то жирное и забудь, как работает мозг». Мирьям, накрытая черной тканью, тихо храпела, переодически пуская светящиеся полосы, когда снилось что-то особенно приятное. Фёдор тоже делал вид, что спал. Но каждые двадцать минут он приоткрывал один глаз, осуждающе смотрел и поворачивался спиной к хозяевам, всем своим видом показывая, как ему неприятна их компания. Гоша с Пашей валялись в гостиной на диване, обложившись подушками, чипсами и пакетами с логотипом «Кровь.СамоКап» — доставки для нежити и тех, кто к вечеру становится крайне асоциальным. Поэтому Гоша никогда не спрашивал, что за мясо в их вкуснейших наггетсах, но хотелось, чтобы и Паша не интересовался. Он иногда включает этические дилеммы, но сегодня, к счастью, был в режиме «тебя люблю, остальное пофиг». На экране мерцали «Сумерки», но, как это обычно бывает, были поставлены на фон ещё на заставке. — Если Эдвард — это идеал, — лениво протянул Гоша, вытягиваясь на диване и откусывая что-то с маркировкой «Фрикадельки с кровью летучих мышей. Фьюжн», — то мне срочно нужно в ремонт вкуса. Капитальный. — А хочешь, я скажу, кто у меня идеал вкуса? — Паша почти мурлыкнул, устроившись сверху, облокотившись о его грудь. — Банально. Но давай. Комплименты сегодня идут в счёт чаевых. Он потянулся за подушкой, подсунул под затылок, а другой рукой обнял Пашу за талию. Тот мгновенно подстроился — ленивый, тяжёлый, тёплый, как кот. Тело у него пахло кожей, сладким алкоголем и чем-то хвойным. Пахло «домой». Какое-то время царила уютная тишина. Из динамиков доносился саундтрек, где незнакомый голос пытался изобразить тоску по человеку, которого ты знаешь три дня, но хочешь навеки. — Как день прошёл? — спросил Гоша, поигрывая прядью волос, сбившейся у него на лбу. — Муторно. Все какие-то… не ты. И ещё пришлось читать инструкции к кофемашине. А ты? — Полдня с Марленой выбирали музыку для сцены эпичной смерти. Мы сошлись на чём-то между органом, кашлем и звоном бокалов. Вроде трагично, но со вкусом. Паша кивнул, покручивая в пальцах трубочку от своего коктейля — что-то зелёное с названием «Сангвиниум Твист с привкусом сожалений», и признался: — Слушай, иногда мне кажется, что Марлена — это баг в системе. Как будто создатель симуляции дал ей внешний вид богини декаданса, но забыл загрузить мораль, и вместо этого поставил ей настройку «сплетничать и выживать всех». — Просто она нашла чит-код. На харизму, цинизм и бесполезную вечность. — Ага. Она будто с ними родилась. Паша привалился ближе, подбородком к плечу, носом в шею. Провёл пальцами по ребристой линии ключиц: — Блин, я не могу разговаривать, пока ты смотришь на меня ТАК. Вообще-то тяжело изображать, что мне интересны твой прошедший день, а не твои ключицы или шея. — Можешь выбрать только что-то одно, — лениво бросил Гоша, откидывая голову назад, открывая доступ. — Я постараюсь не оставить синяков. Только если ты сам не попросишь, — прошептал Паша, и прикусил нижнюю губу, сдерживая ухмылку. — Учти, я потом не стану прикрывать их шарфом. Я из тех, кто с гордостью выгуливает следы. — Ой, ну конечно! „Я профессионал. Умею делать „вампирский отсос“ и при этом поддерживать диалог“… Он легко чмокнул Гошу в шею. Тот вздохнул — от удовольствия или от поражения, неясно. Наступила короткая пауза, и потом Гоша, с показной серьёзностью, произнёс: — Вообще, я хотел рассказать тебе историю от Марлены. То есть, как обычно вы с девушками вы это называете — «социально значимая информация». Можно сказать, что про бракованные шлёпки. Это достаточно метафорично, кстати. И тут у Паши вдруг загорелись глаза — не мистически, а по-человечески. Он уставился на Гошу как кот на лазерную точку. — И ты молчал? Ну? Что там? — Короче, по словам Марлены, в прошлой жизни она, цитирую, «явно кого-то расчленила не по инструкции», потому что по всем кармическим расчётам на неё снова навалилось дерьмо уровня «вернулся H$NEY». — Прям вернулся-вернулся? Типа, воскрес? — Ну, в своём стиле: по частям, с драмой и плейлистом из двух песен. Не знаю, какую великую цель с своей прошлой жизни он не успел выполнить, не думаю, что их было много. Но Марлена говорит, что он снова появился в эфире и теперь «кошмарит астрал своими песнями, как будто хочет, чтобы даже мёртвые вешались». А потом он напился на парах спирта в баре для призраков. Там у них "Пары и Плач“ — happy hour с трёх до четырёх утра и коллективный сеанс сожалений. Гоша потянулся за бургером и продолжил: — Он, значит, добавился в призрачный чат — ну, тот, где общаются все, кто вроде умер, но слишком горд, чтобы уйти. И в первый же вечер напился. Паша тихо захрюкал от смеха. — Подожди, он же призрак. Как он мог нажраться? — Видимо, очень старался. В общем, в пьяном бреду он оказался на какой-то призрачной барахолке. И там купил танцующие кислотные шлёпки. Паша закашлялся от смеха и уткнулся Гоше в плечо, но тот продолжил, выдержав драматическую паузу: — Чего, блять? — Специальные, женские, светящиеся. И, по классике, они оказались бракованными. Потому что когда он их уронил — шлёпки превратились в Максика. А Максик, по словам Марлены, — это «нелепый проклятый фей в теле кальмара, который забыл, как работает гравитация». Очень худой, вечно в женских блузках, с кудряшками и амбициями открыть «танцевальную школу имени себя» где-то между Краснодаром, Колымой и Кавказом. Он, цитирую, «географ, как гинеколог — то есть многое видел, но ничего не понял». — А H$NEY… с ним теперь…? Паша устроился ближе, его руки лениво обвили Гошу за шею. Голова легла на плечо. — Так вот, — продолжил тот, поглаживая Пашу по спине. — Это ещё не конец истории. После того как H$NEY перестал пить и стал зарабатывать честным трудом, представь, поет в Призрачной филармонии каверы на Земфиру, но с более душераздирающим воем. Максик внезапно заявил, что «чувствует творческий тупик». — Че…? — «Мои чакры забились, заюш, я не чувствую свободу бедра». Паша рассмеялся и ткнулся носом в ухо Гоши, дразня его дыханием. — И что же он решил с этим делать? — Решил, что им нужно срочно в экспедицию «по местам силы». Ну, ты понял — Инстаграм, горы, дурацкие танцы на фоне ущелья. Он даже собрал чемодан и записал сторис, где сказал: «Улетаем с Зайцем в неизвестность, чтобы найти себя». — Надеюсь, себя он всё же потеряет где-то по дороге. — Все мы надеемся. Даже те, у кого нет души. — Знаешь, на твоём месте, я бы с удовольствием снял про них мокьюментари. Типа «Любовь, смерть и тряска жопой». — Подозреваю, что H$NEY уже пишет про это трек. Но там всё будет в слезах и с перебивками «Ты не знаешь, каково это — любить эфирного гея». — И жить с ним в одной комнате... В одном астрале... Без границ... Без нормальности... — И без трусов, скорее всего. — Ага. Ну, теперь все молятся, чтобы они нашли своё счастье и уехали уже куда-нибудь подальше. Марлена молится, чтобы они заблудились где-то между йони-чакрой и перевалом Дятлова.

***

Телевизор продолжал что-то мерцать в углу, но ни один из них уже не удосужился посмотреть ни на сцену, ни на звук. Фоновый саундтрек «Сумерек» вплетался в тишину квартиры, как дальний шум города, как стук сердца, который давно сбился с ритма и начал играть джаз. Гоша лежал на спине, прикрыв глаза, и чувствовал, как Паша чуть дышит ему в шею — медленно, будто пробует на вкус само это мгновение. Его пальцы лениво скользили по его животу, не торопясь, не целясь никуда, просто исследуя. — У тебя родинка вот здесь, — прошептал он, ткнув пальцем где-то чуть ниже рёбер. — Никогда раньше не замечал. — Она по расписанию появляется. Только в определённых условиях. — Гоша чуть улыбнулся, не открывая глаз. — Например? — Например, если кто-то меня гладит, как кота, и дышит в шею, как будто пытается приручить. Ты меня пугающе расслабляешь. Паша положил голову на его грудь. Сердца у вампиров не бьются, но, кажется, в это мгновение что-то всё-таки стучало. Может быть, просто тишина их окружала так плотно, что даже фантазии начали звучать. — Слушай, — сказал он, — а у тебя была когда-нибудь нормальная, обычная романтика? Типа… свидание в кино, конфеты, прогулки по парку, ругань из-за того, что кто-то забыл купить молоко? — Была. Очень коротко. Все было не так, конечно, как ты это описываешь. Мы познакомились на публичной казни, а расстались не на очень хорошей ноте, потому что она пыталась изгнать святой водой. — И ты не убежал? — Мне нравилось. Она кричала «изыди, демон!». А потом я выпил ее кровь. Короче, как-то не сложилось. Паша рассмеялся: — Не знал, что у тебя кинк на экзорцизм. Учту на будущее. Может, сделаю для тебя тематический вечер: свечи, латынь, псевдосатанинская магия. — Ради такого я даже молитву выучу. Гоша повернулся к нему, обхватил за талию и притянул ближе. Где-то в экране Бэлла снова смотрела на Эдварда, в глазах — тревожная тоска. — Бля, ну он опять на неё смотрит, будто сожрать хочет, — проворчал Паша, подтягиваясь ближе. — А она ему в ответ смотрит глазами телёнка. — Классическая динамика, — отозвался Гоша, чуть усмехнувшись. — Вампир, столетний девственник, и школьница с синдромом спасательницы. — Ага. Только вот мне не очень понятно, почему он так страдает. Я бы уже давно… — Паша замолчал, прищурился. — Хотя ладно. Не буду говорить при тебе пошлости. Ты у нас эстет. — При мне можно, — сказал тот и, чуть повернув голову, встретился с его взглядом. Глаза у него были спокойные, тёплые, с ленивой полуулыбкой. — Даже нужно. Особенно если ты собирался сказать что-то интересное. — О, а ты прям хочешь, чтобы я озвучил свои фантазии? — Почему нет? Паша замер. Его щёки порозовели, но взгляд стал наглее. Он выпрямился, сел ближе, будто невзначай положив руку на спинку дивана за спиной Гоши. — Ну… Я бы, может, и не стал смотреть на неё, как голодный волк. Я бы действовал, — он произнёс это почти шёпотом, медленно, с нажимом, прищурившись, — так, чтобы у неё дыхание сбилось, а не просто «я в тебя влюблён, но держу дистанцию». — А ты действуешь? — Иногда. Если стóит. Гоша не отводил взгляда. Он чуть наклонился вперёд, так что расстояние между ними сократилось до одного неловкого движения. Пахло кофе, мятой футболкой Паши и чем-то терпким, вечерним — свежестью после душа, влажными волосами. — А я стóю? Паша прикусил губу. — Ты понятия не имеешь, насколько. На экране Эдвард спасал Бэллу от машины. В комнате же всё двигалось медленнее. Их дыхание стало синхронным. Гоша протянул руку и, почти играючи, коснулся пальцами Пашиной шеи. Тот замер, но не отстранился. Наоборот — чуть подался вперёд, словно впитывал каждое прикосновение. — Хочешь… досмотрим? — спросил Гоша, кивая на экран. — Нет, — сказал Паша хрипловато. — Вообще нет. Их губы встретились почти неуловимо — будто оба сомневались, позволено ли это, нужно ли это, но оба знали: да. Иначе бы этого не случилось. Поцелуй был тёплым, медленным, сдержанным — сначала. Но руки скользнули по плечам, футболки натянулись, дыхание сбилось, и вдруг стало понятно: возвращаться к "Сумеркам“ уже точно не получится. Они то прижимались плотнее, то отстранялись, словно боялись слишком много. Паша чуть запрокинул голову, подставляя шею, и Гоша, не выдержав, прижался губами к ней — медленно, почти благоговейно. Тот тихо выдохнул. — Ты опять смотришь, как Эдвард, — прошептал он, закрыв глаза. — Потому что я, как он. Только лучше, — отозвался Гоша, целуя его ниже. — Очень хочу… но слишком тебя люблю, чтобы торопиться. Паша улыбнулся, уже не стесняясь дрожи в голосе: — Тогда у нас будет тысяча лет, чтобы не торопиться, да? Гоша, наклоняя голову в бок и смотря чуть сощурившись. Мягкое освещение сглаживает итак нежные черты чужого лица, накрывая их тёплыми тенями полумрака, по помещению льётся тихая расслабляющая музыка, и он, приложив руку к подбородку, вслушивается в её Мелодию и смотрит на Пашу, который смотрит на него в ответ. Опять же, хочется остановить планету, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. Время будет идти, мир — все также вращаться вокруг солнца, день сменяться ночью, лето — осенью, радость — грустью, чёрная полоса — белой. Прогноз погоды будет напоминать одеться потеплее. Тёмные тучи будут сгущаться над городом во время грозы солнце — обжигать плечи и носы, цветы будут расправлять свои лепестки с восходом, а лес будет пахнуть хвоей, деревья — успокаивать шумом листьев, вкусный ужин и мягкая кровать После работы будут сродни эйфории, улыбки прохожих будут заставлять улыбаться в ответ, котики и щенки будут по-прежнему вызывать умиление, мемы — смешить, интернет полниться всякой всячиной, люди все так же будут удивлять своими поступками, а Гоша, как Обычно, будет тонуть в одних определённых глазах. Дальше всё было в тенях и шорохах. Свет телевизора продолжал мигать, отражаясь на коже, на ресницах, на изгибах тел. А в углу экрана Бэлла снова пыталась понять, кого она любит. Но Паша и Гоша уже знали ответ.