Бранная анафема

      Кейтлин молодец, убийцу матери поймала и в темницу по всем законам посадила, даже Вай подпустила к ней и позволила открыть её камеру — можно подумать, чистая случайность, что не уследила за любимой, отпускающей опаснейшую преступницу на свободу, спустя несколько дней самоистязательного голода и запёкшейся крови на ногтях Джинкс.       Вай резкими движениями обнимает её и прерывисто тараторит слова воссоединения и сестринской любви, только Джинкс в них не верит; Вай долго мирилась с изменившимся миром и, может, смогла нащупать новую связь с новой сестрой, но новым именем-то она до сих пор через силу называет её.       — Ты никогда не перестанешь искать меня, ведь так?       У Джинкс взгляд потухший, она почти полностью потеряла резкость и прижившееся в характере безумие. Хотя, кажется, она всё так же, как и ранее, хочет убить себя.       — Я... я не знаю. Я просто хотела быть рядом, — о, чёрт, как же непривычно и даже неправильно ощущаются мозолистые ладони Вай на её холодных плечах, — Но... сама ты не хочешь прекратить убегать от меня наконец?       Уши режет. Джинкс — это беда, несущая разруху и смерть, её проклятие, от которого другие предпочтут уносить свои ноги как можно быстрее и дальше, но только не Вай. Вай слишком упёртая.       Почему не смиришься? Ничего же нельзя вернуть назад; столько времени прошло, но ты так и не поймёшь эту простейшую херь, которую по-настоящему отчаянный человек как губку впитал бы в себя ещё очень давно.       Излишняя уверенность в одно время Джинкс смешит, а в другое заставляет обречённо вздохнуть и сгорбиться от омерзения.       — Я не хочу тебя мучить собой.       Хрипотца, как шелест, проходится по ушам Вай, и от такой тихости, лишённой хоть какой-то надежды, ей хочется истерично закричать, но сдерживается. Вай не только вся сжаться хочет — что-то внутри неё тоже сжимается; нет, нет, последняя ниточка, связывающая её с родной семьёй, не может оборваться. Не сейчас, не снова.       У Джинкс в сознании маячит и горит: это для них вред — их общение, и вообще ничего им навёрстывать не нужно. Вот просто не получится, потому что закончится плачевно. Слишком предсказуемо. Хочется спросить: ты же помнишь, чем закончилось наше воссоединение с Вандером? И чувство облегчения тоже мимолётным было.       — Если не хочешь мучить, так останься, — кожа на чистом лице раскраснелась от слёз, но голос стойкий, — Хоть... хоть на немного. Я столько раз пыталась восстановить то, что разрушила я сама же, и стремилась к этому всё своё грёбаное время, проведённое на свободе, но ты убегала или не желала меня видеть. А я всего-то хотела поговорить.       Слегка подёргиваемой левой рукой не спеша заводит за ухо длиннющую прядь потускневших волос.       — Неужели ты всё ещё не веришь в то, что я прихожу за тобой исключительно из-за тебя и из-за того, что люблю тебя?       Правая рука не дрожит, крепко сжимает её плечо. Кажется, ещё немного — и Вай точно закричит от угасающей в миллисекундах веры в лучший исход.       — Я убила многих людей. И её мать в том числе.       И нашего отца, наших братьев, Силко, друзей Экко, сородичей с Зауна, на которых мне плевать. Как костыль, на котором должна держаться неприязнь к её личности. И Джинкс будет права по всем параметрам. Но сестра всё равно начнёт цепляться за родственные связи — обычно в большинстве споров за это и держится.       — А я их калечила, — будто подобное имеет схожесть с убийствами, говорит Вай, — Я тоже причиняла многим вред, как и ты.       Защищалась, надо было перебить её, ты просто защищалась чаще всего с помощью кулаков и драк; затупляла собственные горестные чувства с помощью выпивки, я знаю это, но потом понимаемо — бесполезно.       Вай переубеждать в чём-либо — это всегда бесполезно, в своей гипотезе она будет уверена всегда, пока не столкнётся с её неверностью лицом к лицу. Вернее, не получит кулак в лицо, отчего захочет вмазать в ответ ещё сильнее — агрессивная идиотка, хочется зашипеть.       Камера открыта. Нужно уходить. Силко — как воспоминание в её голове — говорил, что нужно прервать цикл ненависти и убийств. Эту роль должна выполнить она.       — Ты была права. Мы обе поменялись, и это... нормально. Я... много раз думала о том, что ты говорила тогда, за столом, и поняла, что ты хотела донести до меня.       У Джинкс в груди гулко что-то стучит, грохочет внутри. Будто Вай стала на одном языке с ней говорить. Или она стала понимать язык Вай.       — Я думала, что теперь ненавижу тебя, — делится Вай, — Пыталась взрастить эту ненависть к тебе. Но на деле я просто обманывала себя же.       Не смотри в её глаза. Щенячьи, вызывает ассоциации; такие же у Иши перед смертью были. Ударь её, оттолкни, используй наконец силу мерцания в своей крови во благо, ведь есть цель —       Эту роль должна выполнить она, потому что Джинкс — несущая проклятье.       Ещё раз прикусывает итак обкусанную до крови нижнюю губу, взгляд больше не фокусируется на Вай, её умоляющих глазах, крепких тёплых руках. Камера итак душная, сырая, а сестра только хуже делает.       Обрети снова контроль над собой, не теряйся, иначе Вай вовлечёт тебя в себя; иначе воспользуется, опять обманет.       Дёргает плечом, принимает слабую попытку вырваться из её слов — почему слабую, хохочет про себя — сама не хочет очнуться, а надо.       Но:       — Не убегай опять. Пожалуйста, — почти что сипло просит Вай, и это как мантра растекается в разуме и теле Джинкс. «Не убегай опять», «Не убегай опять, пожалуйста», «Не-у-бе-гай». Что-то странное, задевающее.       Умрёт Джинкс — умрёт проклятье.       Что ты хочешь мне этим сказать, сестрёнка?       Что ты — не прошлое, которое я отчаянно пытаюсь забыть, а то, с чем я могу начать жизнь с чистого листа, сестрёнка?       Так теперь, да, сестрёнка?       Но Вай — рукой с её плеча на шею, не за горло. Большим пальцем водит пару раз у челюсти. Нежный жест.        Теперь точно не выберется из её хватки. В этот раз ты поступила хитро, Вай, хитрее меня даже. Это полный восторг.       Та поддаётся ближе, смотрит в её изменившийся, пестрящий ярким розовым цвет глаз и пытается понять — насколько сильно ты изменилась? Может, я опять тебя не знаю, не смогу угадать твои новые реакции и привычки? Будет ли у меня время изучить тебя заново?       Не помнится, с чего всё это началось, и как давно эта беготня стала частью жизни. С тоски, с неправильно сросшегося плеча и ревущей боли, тюрьмы; с выживания, драк с заключёнными, бессонных ночей и причитания себя во всём виновной.       С многолетней веры в то, что младшая сестра до сих пор живая-целая-здоровая, а не померла от чьих-то насильственных рук на улице ещё давным-давно; с уверываний себе в том, что смысл жить ещё есть; с попыток воссоздать её внешний вид в голове, нельзя же забывать то, как она выглядела, какие черты лица были, что изображалось на нём при той или иной эмоции.       И вот зараза же: всегда вспоминала её с голубым цветом глаз, хотя к новому тоже привыкла и к новой личности тоже притёрлась, даже спокойствие испытала рядом, когда о родителях говорили в той импровизированной деревне псевдо-проповедника.       С чего-то же всё начинается. Вай ранее хотела чётко что-то разделить на правильное и неправильное, теперь смирилось — неправильным-правильным может быть абсолютно всё. Одновременно. Теперь можно быть готовым даже к тому, что всё опять пойдёт не так, как хочется.       Но ещё не потеряно, верить нужно: Джинкс перестала дёргать плечом и всё таким же обречённым взглядом смотрит на Вай, действия Вай, эмоции и попытки Вай.       Это проклятое дыхание оседает на её губах, и хочется отпрянуть, да только глаза в оба глядят за всем.       Позволит?       Хочет?       — Это неправильно.       Но Вай в ответ:       — Не для меня. Если это не ты.       И это обжигает горло. В следующий момент не успевает даже осознать и обработать, скорее осязает —       — Вай касается губами её серой щеки; даже не целует, а еле заметно ими водит по коже, чем приводит в странный шок.       А потом тихо говорит:       — Я скучала.       Скучала по твоей коже, этому редкому пониманию у тебя того, что чувствую я, которое происходит в слишком особенном состоянии для тебя и меня, если ты не считаешь это моими бреднями, и...       Левая ладонь Джинкс дотягивается до её плеча, осторожно касается его; и то, что пальцы в тюремной грязи и собственной крови, и то, что средний заменённый на железо холодом колит — плевать, Господи, плевать.       Будто проверяет: это правда настоящая ты? Настоящая ты действительно так обращаешься со мной? Такое может быть, и не в другом измерении, мире?       И ведь не врёт: второй рукой Вай берётся за её шею, большие пальцы зашевелились, будто отвечают: всё хорошо, ты со мной, а я не исчезну; ты в безопасности, никто из нас не умрёт.       Надо же: хочет вернуть сестру и связь настолько, что готова пойти на такой шаг.       Но вопросом Джинкс заставляет её вынырнуть на секунду:       — А как же она?       И обе понимают, о ком и почему речь. Потому что всё это зашло за грань — это слишком, слишком интимно, и сестринским это назвать можно очень натянуто.       И видно же, что Вай потерялась от этого вопроса. Глаза опустились вниз, куда-то на свои колени, спутанные голубые волосы и каменный пол.       — Мы даже не встречаемся. Вернее, не встречались... — выдаёт, — Но кажется... я совершила ошибку.       Что-то шатается внутри — нет, опять, неужели врёшь, подставляешь? И если да, то кого?                    К спине внутри мерзко прилип желудок: она ненавидит это чувство недоверия и стресса, хотя крупица надежды появилась, зародилась. Хочется бежать, но Джинкс всё ещё смотрит на неё, наблюдает за ней.       У сестры дыхание с каждым вздохом тяжелеет — от давления вопроса? И взгляд странный поднимает — с извинениями будто, теперь ещё страшнее, теперь Джинкс пальцами ей в левое плечо впивается, и —       — и Вай касается её посиневших обкусанных губ своими, осторожно придерживая руками за шею, не отрывается.                    Сестра, сестра, сестра.        Джинкс распахивает глаза, не верит: это плод сумасшествия, моё больное поехавшее воображение, но — как ни странно — отрываться не хочет, прижимается в ответ, а потом её накрывает и несёт конкретно. Её собственное довольное мракобесие, агония со стороны Вай и вопрос «ты что, собственные принципы морали забыла?», но...       Это ответ. И это не ощущается чем-то неправильным; скорее то, что должно было случиться, хотя ранее она даже думать об этом не могла и не смела.       Но даже если так, то —       — как же я скучала, тосковала, не могла найти себе места столько времени, столько лет, и думала, что не заслуживаю ничего; я более чем уверена, что ты думаешь и чувствуешь то же самое.       Теперь ударять под дых не хочется, успокаивается. Правой рукой она впутывается в розовые волосы — отросли же на нормальную так длину; левая ползёт куда-то ей под майку, но к пуговицам не притрагивается: хочет сначала в полной мере изучить реакцию.       Плечи и лопатки Вай дёргаются; руки медленно перемещаются с шеи ниже по топу, облачным татуировкам, заходят на бока и проглаживаются к спине. Касания — опьяняют, дают чувство восполненности и мысли «я не позволю этому ускользнуть, мы — здесь». Никакие запахи и обстоятельства не заботят, потому что ходит ощущение — именно этого не хватало долгое время и это не то, что было с Кейтлин в Зауне, когда они были на чистке.       Грешницы, грешницы, грешницы.       Отрывается от губ к неохоте Джинкс и прижимается ей лбом ко лбу. Дышит почти одновременно с сестрой, ждёт, пока та откроет глаза, и молча спрашивает: позволишь?       Они ведь лицом к лицу. Дикость во взгляде Джинкс, дикость в моменте и понимание: это окончательная черта, которую надо либо перейти, либо оставить всё, как есть.        Дрогнувший уголок треснутых губ, еле заметный намёк на улыбку, и Вай понимает, в ответ проходится ладонью по позвоночнику и выше — первый вариант.       Вай выбирает её.        Джинкс кожей чувствует: на спине рука сестры проходит под топ, а затем что-то расходится, щёлкает, и к собственному удивлению она осознаёт, что ей это нравится; это одурманивает. Ну ещё бы, тебя этим уже давно накрыло и плевать на всё хотелось — теперь сестра тебя полуголой видит, в твои волосы зарылась.       Джинкс, чуть колебаясь, обнажает её в ответ, как же мы грешны, изучает крепкое тело, широкие плечи и левое, неправильно сросшееся. Водит пальцами, иногда ногтями по шрамам, синякам, царапинам, и видит ближе к боку: рана, рана, залеченная и прикрытая уже белой марлей, но татуировки, которые россыпью по спине и рукам.       — Интересный выбор татуировок, — выговаривает, и выговаривает правдивый интерес: трубы, шестерёнки и дым — это всегда ассоциации с Зауном, мутным, опасным и непредсказуемым, как и все их действия в этой камере.       — Я угадала с тем, что если у тебя они были бы, то выглядить будут безобиднее моих, — смеётся, тоже накрыло по полной.       Вай вздрагивает: её руки везде, по спине, плечам и груди, и тогда она ей в шею носом утыкается, целует, хочет восполнить всё то, что не выговорила; руки перемещаются на бока — Джинкс точно из фарфора сделана — укладывают и вниз, ближе к штанам двигаются.       Джинкс закусывает губу и в кажется-неадекватном-наваждении тянет Вай за собой на дно к себе за волосы, за шею и не хочет отпускать, хочет запомнить этот момент надолго; может, на всю жизнь, если появится возможность выжить и жить дальше с Вай.       Она сжимает бледную грудь, кажется, щекочит кожу, гладя впалый живот, и её рука проникает под штаны; пальцы проходятся по лобку и дальше, к клитору спускаются. Ощупывает и наглаживает головку, сильнее надавливает.       От Джинкс — закатанные глаза и тихий вздох; она не думала, что именно так будет лишаться девственности, и с сестрой — Вай тоже непредсказуема, как и она, и неудивительно: они же сёстры, кровь от одной крови.       Вай не прекращает свои действия, продолжает двигать рукой — напориста до чёртиков. Тяжело дышит и не хочет думать, будет ли потом стыдно или нет, поменяется ли что-то в корне или нет — а всё правда поменяется —       сестра здесь, сестра рядом с ней и не убегает, не бежит скрываться навсегда. Звучит ненастояще, но по-настоящему греет душу внутри.       Вай проникает под одежду, под кожу, вьедается в разум и мысли, и Джинкс хочется только губы с руками чувствовать, всё прижавшееся тело; до безумия, до безумия нравится и сводит с ума она и всё остальное, что она творит.       Грязь, пускай есть и внутри, в их действиях, и внешне, в воздухе, всё равно их грязь, и принадлежит она всё так же только им.

***

      Она видит их. Смотрит на них со стороны.       Видит и не может понять, как на такое можно решиться: это же мерзко, это... это противоречит всем нормам морали; это не то, что должно было наладиться между ними, их здесь может увидеть кто угодно, и...       Вай. Ком подкатывает к горлу: это же самое настоящее предательство. Она ей помогла, пыталась извиниться за нанесённую боль, а Вай —       — что-то внутри сковывается, неприятно проползает по каждой части тела, а потом и вовсе разбивается. Непонимание. Множество вопросов. Пальцы дёргаются.       Месть за то, что ушла, ударив в живот оружием? Притворство в угоду спасения семьи?       И она кривится ещё сильнее: слово «семья» в отношении Вай чувствуется, нет, несёт ядом, смотря на эту картину. Хочется усмехнуться, но от этого ей совершенно не смешно.       Что-то внутри кричит: останови это, разними их, возмутись, пристыди, тебе же дорога Вай, тебе дорого её благополучие, но —       но что-то внутри затупляется, сдаётся; она не вмешивается. Теперь просто плевать, плевать на них обеих, становится всё равно на то, что разрисовывалось и оживлялось несколько дней назад.       Взглядом встречается с полуопущенными веками лежащей Джинкс, и та зажмуривается, отворачивается, утыкается носом в плечо Вай — от стыда?       Да и всё равно. Противно, хочется уйти, но что-то оборванное внутри не даёт сил оторвать ноги от каменного пола тюрьмы.       Просто не выглядывает. Просто уже не смотрит.