Все могло быть

      Их отношения были действительно сложными. Нет, не потому, что всякий раз, как виделись, они дрались, просто Сяо был сам по себе сложным человеком. Они росли в одном дворе, но общаться начали только в школе. Что Итэр помнит прекрасно, так это худого мальчишку, что всегда стоял в стороне на переменах и сидел один во время уроков. Это казалось несправедливым. Помнит взгляд, который, кажется, буквально всем и каждому кричал: не подходи! Только вот все равно подошли. Итэр протянул руку, за которую ухватились словно за шанс что-то изменить в жизни.       А менять было что. Родных, дом, семью, место жительство. Итэр знал, что у Сяо проблемы дома, сложно не заметить, когда ты сам достаточно смышленый ребенок, смотрящий с сестрой и родителями практически все сериалы, что идут по телевизору в прайм-таймы, да и странно ведь, когда кто-то ходит в рубашках и кофтах с рукавом в жаркую погоду. Детская непосредственность и желание помочь толкнули Итэра на то, чтобы рассказать все родителям. А там… Итэр не любит вспоминать эти времена. Времена, когда у Сяо буквально вся жизнь с ног на голову перевернулась. Этот худой мальчонка не разговаривал с ним, сторонился как мог, а потом оказалось, что к себе на воспитание его взял дядя, что Сяо переехал к нему, но все еще боится резких взмахов рук и сжимается, ожидая удара, когда что-то случается не так — разбитая тарелка, пролитый напиток, порванная одежда.       Потом как-то отошло. Потом как-то Сяо сам подошел во время перемены и предложил вечером погонять мяч. Итэр видел приятные изменения в своем друге. Как он становился менее зашуганным, как он открывался некоторым людям (хотя в эти моменты, Итэр ощущал укол ревности, потому что собственная особенность казалась под угрозой). И незаметно Сяо стал тем еще красавцем, за которым, кажется, увивалась половина школы. Вторая, почему-то, выбрала объектом своего интереса самого Итэра.       А потом был пьяный поцелуй во время выпускного, где-то во дворах стареньких пятиэтажек, построенных странной буквой «п». Пьяный, со вкусом вишневого «Гаража», и красного «Санто Стефано», со вкусом сигарет с шоколадом и просьб «прекратить», что мешались с мольбами продолжать. С отчаянным цеплянием за плечи, лопатки и шею, потому что казалось, что-либо сейчас, либо никогда. Итэр пользовался моментом. Он никогда не признавал себя «нормальным», принимал свои засматривания на Сяо во время физкультуры или лета, когда тот ходил в футболке и шортах. Понимал, так быть не должно, но ничего не мог поделать с собой. Ему безумно нравился его лучший друг. Тот, от кого летом он сбегал в какое-то очередное семейное путешествие и присылал фотографии с открытками.       Сигаретный пепел сыпется в фарфоровую пепельницу в виде кошачьей мордочки, когда хлопает входная дверь. На улице уже давно за полночь, а они уже как несколько лет вошли во взрослую жизнь. В прихожей слышно, как снимают обувь, куртку закидывают на крючок, а затем шарканье по направлению к кухне, на которой и света-то нет, так уличный фонарь, да дотлевающая сигарета.       — Есть планы на выходные? — без приветствия интересуется Сяо, а Итэр только задумчиво клонит голову на бок, пододвигает табуретку ближе к подоконнику, да виском упирается в стекло. Есть ли у него планы?       — Нет. Есть предложения? — сигарету все-таки тушит и теперь единственный свет — уличный фонарь.       Все, что делает Сяо — кладет ключи от машины на старенький столик, который давно бы уже поменять, как и весь этот бабушкин старый ремонт.       Их отношения — постоянно меняющийся график, что уходит то в положительные значения, то в отрицательные. Почему так выходит Итэру неведомо, да и не очень-то он хочет задумываться об этом. Главное ведь, что Сяо все еще рядом: сидит напротив, берет сигарету из пачки, поджигает и морщится от запаха шоколада. Ему никогда не нравились сигареты с ароматизаторами и кнопками, только вот пачку с Итэром всегда делил напополам. В кухне повисает тишина.       Она кажется чуждой, холодной и едкой, скорее даже въедливой, пробирающейся под кожу неприятным ознобом. Что-то было не так. Сяо молчал и выглядел так, словно его выбросили на улицу в мороз, как в те времена, когда он был ребенком. Свет от сигареты освещает худое лицо и Итэру удается рассмотреть не только привычную красную подводку в уголках глаз. На скуле наливался фиолетовым синяк. Он не спрашивает, что случилось, не лезет с расспросами, просто сжимает чужое колено в качестве поддержки, после чего уходит за аптечкой, что хранилась где-то в прихожей. ­      — Отец хочет уехать, ­– выдыхает с сигаретным дымом, когда теплые пальцы убирают с щеки. От них пахнет травами и чем-то еще, из чего там делают эту бодягу. Сяо скользит взглядом с пейзажа за окном — унылые пятиэтажки, в которых местами горит свет, тени на шторах всякий раз показывают разные истории, — на спину Итэра, что замирает на мгновение. В раковине шумит вода, а где-то там счетчик считает, сколько же утекло воды. Кран выключают в тот момент, когда Сяо стряхивает пепел в дурную и смешную пепельницу.       Руки Итэр не вытирает, упирается ими в раковину и смотрит перед собой, не решаясь повернуться, откланяется немного в сторону, запрокидывает голову вверх и шумно выдыхает. В голове, кажется, мыслей сразу и тысяча, и ни одной.       ­­­– Покой нам только снится? ­– в тихом смешке ни грамма возможной истерики, усталость, какую видела только эта небольшая кухонька со старыми окнами, белыми табуретками с желтыми ножками и слегка поскрипывающими полами.       Под тихое мычание Сяо Итэр вытирает руки, а затем возвращается на свое место у окна, бросает взгляд во двор, который освещает несколько фонарей. Снег красиво переливается под их светом, и даже не верится, что время уже позднее. ­      — Они не знают.       — Скажем — не поймут. Или же разочаруем.       И на это Итэр горько усмехается, закуривая еще одну сигарету. Их родители довольно прогрессивные люди. Во всяком случае в этом хотелось верить, видя чужой синяк на скуле. Ударился или ударили? Вопрос он не задает, а Сяо молчит, словно партизан, только пододвигает табуретку ближе и кладет голову на плечо. Приходится взять сигарету в другую руку, чтобы не мешать, упереться локтем в подоконник, частично заставленный столетником, декабристом, да, черт его знает, как еще живет, фиалкой.       Их история простая, да вот только живи они в иных семьях, иной стране все было бы куда проще. Как минимум им не пришлось бы прятаться, играть в друзей на людях и на глазах родных, а заперевшись в квартире шептать признания в любви и включать музыку погромче, чтобы соседи не услышали. Но здесь окружение требует от них внимание к девушкам, свадьбу, счастливую семью и двух детишек, чтобы скучно не было. Итэр устал от сочувствующих взглядов сестры, Сяо — от попыток женить его на ком-то. Возможно родители и догадываются, но молчат — не желают навлечь позор, хотя времена, когда все обо всех знали давно уже прошли.       — Скажешь, кто ударил?       — Мать, мы немного повздорили. Забыла, что кольца, вот и остался синяк, — ночные разговоры всегда короткие, словно обрубленные, звучащие в полголоса, будто кто-то услышит (хотя стены здесь все равно что картон).       Никто из них больше не делает затяжек, оба просто смотрят в окно, наблюдая за медленно падающими хлопьями снега. Итэр старается не думать, что будет, если Сяо уедет, а сам Сяо… Сам Сяо тушит сигарету в пепельнице и поднимается с табурета. Следуя привычке поднимает его подкручивая ножки, а затем опускает обратно, тянет руку к Итэру и ведет пальцами по шее до мочки уха и чуть сжимает ту, касаясь вместе с этим длинной серьги. Они оба знают, что даже если расстроен — не скажет. Проглотит как есть и постарается жить дальше. Сяо хотел бы жить в другой стране, возможно, в другом мире, где им не надо прятаться, можно садиться на ряды для поцелуев в кино именно за этим, а не просто подержаться за руки. В другой бы реальности они бы точно смогли осуществить мечту Итэра путешествовать без оглядки, не беспокоясь о финансах, близких и о том, что может произойти, если вернутся обратно.       Вторая сигарета так и остается недокуренной. Итэр чуть было не тушит её о землю в горшке фиалки, которая, кажется, порывалась зацвести. Спохватывается практически сразу, отправляя к остальным бычкам, а затем переводит взгляд на Сяо, немного уставший, но все такой же мягкий и теплый. Пальцы перехватывают, оставляют на них поцелуй. В кухне повисает так и не заданный вопрос «уедешь?». Застывает на обветренных и искусанных губах, запечатывается поцелуем и шумным выдохом.       — Сяо…       Тот только ведет головой немного и касается губами шеи, а затем ведет в комнату, переплетя пальцы рук в крепкий замок.       Кровать тихо скрипит. Руки так и не дошли поменять старенький матрас, а сейчас это кажется незначительным. К тому же, они давно научились извлекать из него минимум шума. Итэр цепляется за Сяо как в первый их поцелуй. Ему мерещится привкус красного «Санто Стефано» и вишневого «Гаража». Только теперь никто не просит прекратить, не просит продолжать. Итэр сцеловывает собственное имя с любимых губ, ведет ладонями по крепкому телу и прекратить не может, словно боится, что забудет каково это — ощущать над собой Сяо. Каково это вслушиваться в тихие стоны, вздохи, тихий скрип постели при неосторожном или же резком движении. Под поцелуями Сяо Итэр буквально млеет, теряется в ощущениях и только и может, что следовать за его прикосновениями и действиями. Отдергивает руку в сторону, когда слышит тихое шипение.       — Щиплет? Я вроде мыл руку…       — Нет. Все хорошо.       Уточнить причину звука не удается. Итэр выгибается, практически встает на лопатки и вжимается в Сяо. Они оба цепляются друг за друга так, будто бы являются спасением, последней надеждой на что-то лучшее, целуются с упоением и сжимают в крепких объятиях.        А после и курить не хочется. Итэр вслушивается в тихий стук сердца, устроившись на груди Сяо, пока тот расслабленно водит пальцами по спине, изредка перебирая длинные пряди волос. На сей раз тишину нарушает Сяо.       — Мы улетаем через три дня, — и пальцы на спине замирают в ожидании ответа.       Только ответ не следует. Итэр медленно садится, ежится немного из-за скатившегося вниз одеяла, а затем лезет к небольшой тумбочке у кровати. Подсвечивает себе содержимое ящика телефоном, что лежал на зарядке. Он оставляет фонарик включенным, направленным в потолок, чтобы не слепить сильно глаза, а затем поворачивается к Сяо. В руках у него небольшой браслет из обычных шнурков, но с необычным плетением.       — Хотел подарить чуть позже, но…       Пожимает плечами, а затем осторожно повязывает простенькое украшение на правом запястье. Ведет пальцами от выпирающей косточки к ладони, да так и продолжает держать ладонь, не в силах отпустить. Сяо и сам приподнимается, смотрит на браслет, явно сделанный собственными руками, а затем прижимает к себе Итэра, валится обратно в теплую постель и накрывает одеялом сверху, чтоб не мерз. Очередной поцелуй оставляют на лбу. Слишком уж целомудренно, если учесть, что они делали каких-то минут пятнадцать назад.       — Если скажешь…       — Сяо, мы не в мелодраме. Просто… Просто, если мы сохраним все, позови. На сей раз приду я.       Над ухом Итэр слышит тихое хмыканье и сам невольно улыбается. Потому что раньше на зов приходил именно Сяо. Погулять, сходить куда-нибудь, прогулять занятия или же просто посидеть вместе — всегда приходил он. А сейчас Итэр засыпает под тихое хорошо.       Они проводят вместе все эти три дня до отъезда. Они целуются до боли губ, обнимаются, что кажется вот-вот и кости сломаются, и включают музыку на максимум, игнорируя стук соседей в стенку. Они шумят до одиннадцати — соседи переживут. Итэр провожает Сяо до аэропорта, помогает с большим чемоданом, в него вместились все вещи, и долго не может перестать обнимать. Умело игнорирует чужие взгляды, лишь беспокоится не доставляет ли самому Сяо неудобства. Приходит время регистрации на рейс. Теплое дыхание касается уха:       — Я напишу.       — Буду ждать… ***              И в один такой же снежный день, как тот, когда они оба курили на кухне, Итэр увидит на экране телефона, короткое «прилетай», соберет небольшой чемодан и, бросив прощальный взгляд на старенькую квартиру с бабушкиным ремонтом, уйдет, оставив на кухне горсть разговоров и небольшую пепельницу в виде кошачьей мордочки.