“seems I spend all my days waiting for the night”

Порванный рюкзак, скинутые в мусорное ведро тетради, испачканная в грязи одежда, слёзы на небольших зеленоватых глазах. Зое всё это слишком знакомо. Каждый день она своими тонкими детскими пальцами отстирывает грязь на белой блузке, зашивает порванные платья и покупает новые учебники. Чтобы это всё повторилось снова. Каждое выступление Кресслер слышала насмешки одноклассников в свой адрес. Класс Зое никогда не встречал её новые песни собственного сочинения авациями. Они лишь улыбались. Говорили, что музыкант из неё никакой, что на французском она поёт плохо, а на немецком её песни бессмысленны и глупы. Швейцарка не винила этих детей. Наверное, им не достаёт внимания в семье, поэтому они отыгрываются на ней. Наверняка в них просто накапливается злоба, которую эти подростки не могут контролировать, а Кресслер просто стала случайной жертвой. Однако каждый раз было больно, словно в первый. Ночью Зое не выдерживала и тихо плакала у себя в кровати, не в силах сдержать очередной порыв эмоций. Ей не хотелось, чтобы сестра с братом или родители увидели насколько Кресслер на самом деле трудно. Девочка понимала, почему её буллят. Швейцарка была слишком доброй и наивной, выделяясь среди жестоких подростков. Но игнорировать все их слова было невозможно. Рано или поздно они проникали в голову, создавая множество сомнений в собственной ценности и нужности.  Любой бы на её месте уже давно бросил бы музыку и просто предпочёл оставаться невидимкой. Возможно, это было логично.  Но Зое слишком нравилось излагать свои мысли с помощью песенных строчек, играть на пианино очередную мелодию. Кресслер не хотелось перестать заниматься единственным делом, которое приносило ей искреннее удовольствие. Тем не менее, с каждой новой освистанной композицией, Зое начинала копаться в себе, искать проблемы. Девочка пересматривала видео своих выступлений тысячи раз, выдумывала недостатки, придиралась к каждой спетой ноте.  Найденные ошибки понижали веру в себя ниже плинтуса. Кресслер тысячи раз перечёркивала свои песни, исправляла недостатки, но всё казалось теперь бесполезным. «Может хватит пытаться делать то, что не умеешь?» Навязчивая мысль не уходила из головы с каждым переписанным отрывком. Листок бумаги был пропитан слезами. Руки дрожали и сил практически не оставалось. Но ей так сильно хотелось написать что-то хорошее, что-то стоящее. То, что всем понравится. Даже если она понимала, что им никогда не понравится её музыка, чтобы она не делала. Потому что эти песни принадлежали Зое Анине Кресслер. В этом и вся причина. *** Когда родители предлагают Зое подать заявку на новый проект La Gustav Academy, где двадцать исполнителей из Швейцарии получают возможность профессионально выпустить первые песни и выступить на больших площадках, она слабо вертит, что её могут взять. Старые песни казались Кресслер плохими, а новые писать уже не было сил.  Тем не менее, Зое решается попробовать. Девушке не хотелось расстраивать родителей. Швейцарка представила их грустные лица и почувствовала сильный укол вины. В конце концов, у неё будет возможность доказать им раз и навсегда, что она бездарность и музыканта из неё не выйдет. Кресслер играет на пианино аранжировку одной из своих, когда-то, любимых песен, в которой швейцарка уже успела найти множество ошибок. Но, по сравнению с другими, она звучала не так уж и отвратительно. Зое спела в домашний микрофон слова, наложила их на мелодию и отправила итоговую работу в академию.  Девушка не ждала результатов отбора. Кресслер уже решила, что когда получит отказ, то завяжет с музыкой и больше никогда не сядет за пианино. Не напишет ни строчки в своём блокноте.  Но мир резко переворачивается с ног на голову. В моменте, когда мама вбегает в комнату Кресслер, целует её и говорит, что она прошла отбор. Что у неё получилось. Зое не верит своим глазам, пока в руках не оказывается небольшой листочек, который подтверждает слова матери.  Её правда приняли. Может тогда она не так уж и бездарна? Может стоит дать себе второй шанс? *** Когда Зое приезжает в Фрисонский лагерь, то сразу ощущает себя инородно. Слишком. Вокруг столько уверенных в себе ребят, которые невероятно играют на инструментах, прекрасно поют. Словно они родились для сцены. Зое же была настолько загнана в угол травлей. Ей казалось, что она им всем и в подмётки не годится.   Кресслер ещё и была одной из самых юных участниц. Швейцарке было всего 17, девушка даже школу ещё не закончила. Некоторым юношам было уже за 20. Из-за этого чувство инородности усиливалось. Зое было страшно даже подойти к кому-то познакомиться. Вдруг они осудят её? Вновь скажут, что она недостаточно красивая, плохо краситься, ужасно играет или слабо поёт?  Зое протягивала руку, пыталась открыть рот, чтобы с кем-то заговорить, но всё тщетно. Кресслер одолевал страх осуждения. Очередной травли. Может лучше вообще сняться с проекта? Закрыться в комнате и заучивать всё до дыр для поступления в университет. Забыть про музыку и мечту? Послать всё это к чёрту? Мысли скапливались в её голове в один большой ком страха и отрицания.  Пока из депрессивных мыслей Кресслер не вывело чьё-то аккуратное прикосновение. Оно заставило Зое резко вздрогнуть и перевести взгляд на неизвестную фигуру рядом. Её ладони сразу стали потными от нервов. – Ты чего стоишь тут одна?  Он улыбался. Его лицо не выглядело злым или разозлённым. Во взгляде читался интерес и доброта. Человек перед ней явно не выглядел каким-то агрессивным или злобно настроенным. – Просто я никогда до этого не была окружена таким количеством творческих людей, и я чувствую себя немного смущённо. Боюсь, что не оправдаю ожиданий. – Да брось ты. Тебя уже взяли, значит ты достойна. Не сомневайся в себе и делай то, что нравится. Как тебя зовут? Парень улыбнулся и Зое стало немного проще от этих слов. Он был прав. Раз Кресслер взяли, значит девушка была этого достойна. – Меня зовут Зое Анина Кресслер. Можно просто Зое. А ты? – У тебя красивое имя. Я Джон Мухарремай, приятно познакомиться. – Мне тоже приятно. В компании Джона было достаточно неплохо. У Зое даже получилось улыбнуться после его небольшого комплимента. Мухарремай показался ей хорошим человеком, так ещё и очень талантливым. Его голос завораживал. Зое смотрела с открытым ртом, как новый знакомый играл на пианино и брал очень высокие ноты с такой лёгкостью. Джон даже позвал её поиграть с ним Селин Дион. Они сели рядом и начали играть вместе. Их голоса неплохо сочетались друг с другом. Сильный фальцет Мухарремая и нежный тембр Кресслер хорошо гармонировали, создавая неплохой звук. Впервые за весь день, Зое почувствовала себя причастной ко всему этому празднику музыки.  Впервые за долгие годы, Кресслер ощутила то детское желание творить, которое она, казалось, потеряла ещё в средней школе. – Спасибо. Говорит Зое, продолжая нажимать на клавиши пианино.  – За что? Смеётся Джон, словно не сделал ничего особенного. – За то, что пробудил во мне желание продолжать заниматься музыкой. Мухарремай шокировано посмотрел на Зое и, кажется, не мог поверить тому, что услышал. – Я же просто позвал тебя поиграть со мной на пианино. – Этого достаточно. Сказала Зое, заканчивая песню очень красивой мелодией. Её тонкие пальцы аккуратно коснулись его ладони, а небольшие глаза были направлены прямо в глаза Джона. Этот жест был похож словно на молчаливую просьбу не оставлять её. – Ты в порядке? – Да. Только будь рядом, ладно? Зое резко почувствовал себя виноватой. Кресслер цеплялась за Джона, словно за воздух, хотя они были знакомы совсем недолго. Швейцарка просто увидела в Мухарремае человека, которому можно доверять. Он был так добр с ней, так искренен с самой первой секунды, что девушку, после стольких лет травли,  тянуло к нему. – Я не знаю, что происходит у тебя в голове, и почему ты так боишься, что я уйду, но я не собираюсь оставлять тебя одну здесь в таком состоянии. Она продолжала смотреть на него глазами, полными надежды, а потом наконец-то улыбнулась. – Спасибо, Джон. – Не за что, Зое.