Приятность

Уже не первый день, не первый месяц и даже не первый год стоило благодарить мне то ли сжалившуюся неясную мотивами вселенную, то ли себя самого за мнимые усилия. Но, конечно, словесно я делал это крайне редко, потому что подобным способом выражать эмоции и чувства было трудно и даже стыдно: скажешь что-то не то, покажешься не искренним, где-то соврёшь себе или ему — в общем, большой риск. Действиями легче, надёжнее, смелее, выходит. Но жизнь учит нас обновляться, во всех смыслах.

***

— Не хочешь чаю? — чуть отведя взгляд от поцарапанной руки Меинхарда, спросил Роман. — Думаю, не откажусь, — ответил Третий собеседнику и по совместительству помощнику, завершившему незначительную перевязку поверхностной раны. Роман же одарил его лёгкой улыбкой, следом направившись на кухню, что была совмещена с, на удивление, комфорто обустроенной гостиной. Рейх и не думал, что у него с Союзом выйдет создать единый стиль в интерьере и общую атмосферу, которые будут устраивать обоих, ведь каждый из них имеет свои индивидуальные предпочтения, что в своей степени увлекательно. Хотя немца привлекает не что-то одно, а достаточно разнообразные стили и их воплощения — главное, чтобы всё гармонично друг с другом смотрелось. Рейх пока решил посидеть в гостиной, которая освещалась уже изящным, но не вычурным торшером с простым бежевым абажуром, ведь из-за приближающейся зимней поры остались считанные дни до продолжительных студёных ночей. Взглянул он и на свою уже замотанную руку, случайно задевшую гвоздь, торчащий из под разбираемых им досок. Меинхарда раны в общем-то не сильно волунют, но эта пакость активно кровоточила и мешала ему нормально продолжать работать, что пришлось даже зайти в дом. Было приятно попасть во внимание Союза, который был не занят и оказал лёгкую помощь, хоть тот и не сильно в ней нуждался. Но, стоило признать, милый жест. — Рейх, приходи! — громко позвал немца сожитель из другой части соединённой комнаты. Ничего не ответив, Рейх встал с дивана и направился в кухню, которая успела наполниться ароматом чая с дополнительными специями, к которым, чувствуется, скоро и мёд добавится. Обычно сам Совет предпочитает натуральную заварку, потому что вкус получается насыщеннее и вкуснее того же чая в пакетиках, что Третий и сам заметил. А пока заварка настаивается, Роман лезет за мёдом, который Меинхард раньше особо не употреблял, а теперь даже полюбил в малом количестве. За это короткое время аромат успевает распространиться по комнате, а на фоне этого Советским уже готовится финальный сладкий ингредиент. Его этот процесс заваривания чая даже успокаивает, о чём говорят его плавные телодвижения и спокойное выражение лица. — Прошу, — пригласил Совет жестом руки Третьего присесть. Рейх мимолётно улыбнулся и принял приглашение, поблагодарив за внимание. Советский же уже щедро зачерпнул мёду, светло-золотистого с янтарными оттенками, такого нежного на вид. Этот сорт мёда является цитрусовым, от которого и исходит яркий цветочный с выраженными цитрусовыми нотками аромат. Сам СССР пах будто чем-то природным, естественным. Вероятно, от того, что он постоянно держал у себя какие-либо веточки, собранные с леса, которые показались ему либо красивыми, либо интересными формой. Иногда он может даже использовать их для диффузор. Сам же Третий никогда особо не понимал прелести в запахе цветов — да и не сказать, что часто нюхал их, — казались они ему странными, но этот медовый приятнее и душистее. Вот и был подан чай. Меину было приятно согревать руки о почти что горячую чашку, особенно после прохладного осеннего ветра, который обледенил емувсе руки. Сам по себе немец отнюдь не мерзляк, — любит временами выйти полуголым или только в нижнем белье на балкон да покурить спокойно с ветерком — но сегодня было достаточно самонадеянно с его стороны выходить в одной лишь водолазке и лёгких штанах. Оставалось надеяться, что ничего себе не отморозил, а то мучаться ему совсем не охота. А вот Союзу вообще можно сказать наплевать на холод, не потому, что он ходячая незатухающая печь, — чем Третий часто пользуется — а потому, что он банально халатен по отношению к этому, из-за чего в последствии может целый вечер хлебать чай с имбирём с надеждой на избавление от насморка или больного горла. Рейха раздражает подобное поведение, но стоит заметить, что он сам временами злоупотребляет этим при необходимости или от банальной лени. — Уже поздно и похолодало. Не ходи на улицу, завтра продолжишь, — предложил достаточно здравую мысль Союз, на что Рейх сначала хотел возразить, ведь завтра у него явно будет меньше желания продолжать разбирать хлам и отбирать что-то полезное в сарае, но и сейчас ему уже не в радость там копаться, особенно в темноте, а фонариком ему никто не посветит. — Наверное, ты прав, — согласился Третий с ним. Союза он не звал на помощь, потому что сам взялся разбираться с этим, сам и закончит, да и русский занят делами поважнее, чем сортировка хлама. А Рейху лишь бы занять себя чем-то, чтобы без дела не сидеть. — С чего тебя вдруг потянуло туда? Я бы и сам всё разобрал, если уж так глаза мозолит, — задумчиво спросил Союз. Разобрал бы, да вот только потом Рейх бы чувствовал вину за свою мнимую лень. — Да не знаю. Не хочу сидеть без дела, а всё, что мне надо было сделать по работе, я уже выполнил, — опустил Меинхард подостывшую чашку и подпёр щёку кулаком. Ему и самому тяжело понять некоторые свои рвения, а объяснить их уж в разы труднее. — Я бы на твоём месте только и делал бы, что спал, или же занимался чем-то, что не расходует особо силы, — не понимающе пожал Совет плечами. Он всегда предпочитал спокойный и пассивный отдых, ведь активности ему и так хватило за бывалую жизнь. Иногда, конечно, может куда-то импульсивно захотеть вырваться, но случается такое достаточно редко. — Ты ведь знаешь, что я не могу нормально спать даже ночью, что уж говорить о дне, — нахмурился Третий и поднял взгляд на Советского. Давно его мучает периодическая бессонница, да так мучает, что без таблеток тому не уснуть никоим образом. Даже с помощью химии [таблеток] Рейха поднимает в реальность собственный мозг, всё больше подначивая его на идею вскрыть себе сонную артерию с надеждой на быстрое упокоение. Он постоянно ворочается, закрывает глаза, но знает, что не спит. Не может, но так хочет. Выступившие фиолетовые мешки под глазами и сосудистые звёздочки раньше дополняли грозный образ, подчёркивая взгляд, а сейчас лишь портят. Ужас в том, что когда Третьему всё-таки удаётся заснуть, то это длится не так уж долго — до того момента, пока его либо не убьют, либо он не будет на грани панической атаки или сумасшествия. Он понимает, насколько слабым на самом деле окажется, если совершит самоубийство, но его останавливает лишь страх. Страх дальнейшей неопределенности. Да и, признаться честно, ему симпатична относительно спокойная жизнь рядом с СССР, не беря в расчёт свои нервотрепещущие эпизоды, которые в конце концов проходят. — Да.. точно, — отвёл взгляд Роман, запив слова удавшимся чаем, который действовал не хуже ромашкового. Тяжело забыть об этом, когда ночью неожиданно может вскочить твой сожитель с воплями о помощи или хриплыми стонами, заставив подумать о чём угодно. Он просто предложил самый оптимальный вариант, но, к сожалению, не подходящий под данную ситуацию. Очевидно, что СССР тоже должны мучать кошмары или давно минувшие не самые приятные воспоминания. Они действительно присутствовали, но проявлялись чаще всего не во снах, а в каких-либо визуальных или слуховых раздражителях. Если при визуальном триггере он мог просто быстро уйти или перестать обращать внимание на что-либо, то от слуховых бывает сложнее избавиться. Взять, к примеру, салюты, которые находятся вне досягаемости, но нагружают тревогой. Конечно, с ума Советский вряд ли сойдёт, но будет чувствовать себя очень нервно и даже агрессивно себя вести. Говоря о беспокойных ночах Рейха, можно сказать, что Союз относится к этому с пониманием и даже сочувствием. Да, он практически всегда просыпается от внезапных ночных похождений сожителя, от издаваемых им мученических звуков, от его метаний по кровати, но старается просто успокоить его и заставить уснуть. Самому же Рейху было стыдно за приносимые очевидные неудобства, но ничего, кроме как использования препаратов, он сделать был не в силах. — Забудь. Мне просто нужно чем-нибудь занять руки, — вздохнул немец и совершил финальные глотки вкусного напитка, тем самым опустив неловкую ситуацию. Рейх встал из-за стола, прихватив свою чашку и на последок поблагодарив СССР за чудесный напиток, в чём был абсолютно честен. Тот действительно знает толк во вкусе и в сочетаниях иногда даже не сочетаемого. Хотя сам по себе Союз абсолютно не привередлив в еде, если, конечно, это не очевидное дерьмо. Но Рейх другого сорта — выберет или выковырит всё, не угодившее по вкусу или консистенции, хоть это и считается дурным тоном. Ловкими движениями Третий быстро помыл чашку, но к нему всё-таки успели подойти сзади. По привычке забрав уже чужую чашку, он так же быстро отправил её сушиться, планируя продолжить отдыхать в гостиной. Но Роман незаметно прижался своими грудью и животом к немцевой спине, не навязчиво обвивая руки на груди, от чего второй просто стоял на месте и никуда не шёл, лишь повернулся к первому с вопросительным взглядом. — Что-то случилось? — без каких-либо опасений вопросил Рейх у Союза. Иногда немец удивлялся подобным неожиданным дурачествам, но особо не протестовал — сам мог позабавиться. — Да нет, просто так, без задней мысли, — опустил руки Роман. Он посчитал, что Меина это раздражает. Однако частенько реакция немца не соответствует истинному мнению, что бывает путает их обоих, да и Союз не отличается говорливостью и излишней эмоциональностью. — Я ничего не имею против, — чуть тише обычного произнёс Третий и развернулся, взяв одну из Советских ладоней и чуть сжав, — Можешь продолжать, — сказал немец, склонив голову набок, в качестве знака согласия. — Хмх, как скажешь, — приулыбнулся Советский и слабо охватил руками немцеву спину, поглаживая. Тот же в свою очередь просто положил руки на плечи для удобства. Ему было приятно до мурашек, когда сквозь одежду слегка проходились по мышцам прямой спины, как-то даже расслабляя их. СССР начинал уже конкретно прижиматься, отчего Рейх даже упёрся задом в столешницу от такого напора. Инициатор приблизился острой от щетины щекой, которая приятно заколола чужую уже гладкую. Третий не понимает тех, кто отвращается подобной колкости, ведь это совсем не больно и даже щекочуще приятно. В ответ немец просто прикрыл глаза и приулыбнулся. Водолазка начинала выходить из заправленного в штаны положения, из-за чего её обладатель ощутил более, чем тёплые и шершавистые ладони на своей оголённой коже. Союз подушечками пальцев ощущал все неровности и рубцы на коже, которые накладывались друг на друга рваными слоями. Спина для Рейха одна из самых уязвимых и чувствительных областей на теле, почему он обычно и не допускает чьего-либо близкого контакта с ней. Но сейчас ему вполне спокойно, как бы иронично это не звучало, с учётом личности дарящего подобное чувство. Союз хоть иногда и мешкает с действиями, но не безнадёжен в этом плане — опыта уж понабрался. Справедливости ради, Меинхард решил сделать тоже что-то приятное. Его хоть какие-то, но познания в анатомии и чувствительных точках бывают полезны не только для намеренного приченения вреда, но и в качестве способа получения удовольствия. Он начал аккуратно мять Союзову шею, иногда уходя во вьющиеся шатеновые волосы, чуть оттягивая их или лохматя. Делал Третий это преимущественно одной здоровой рукой, пока второй недавно забинтованной просто гладил и сминал. Раньше бы он носил в приоритете мысль свернуть такое уязвимое место, как шея, но сейчас он был готов и на лёгкий массаж. Союз уже свыше живота приподнял низ Рейховой водолазки так, что тому пришлось на момент отстраниться и вытянуться, чтобы полностью лишиться её. Ему открылся вид на, на самом деле, не самую прекрасную картину: огромный след от вскрытия, который идёт от ключиц до подчревной области живота, также на левой стороне груди видится шрам от срезанного Рейхом вручную клейма. Союз навряд ли когда-нибудь забудет то зрелище и безумное состояние немца, который, видимо, сам не до конца понял, что сделал. Роман провёл чуть шершавой, но мягкой ладонью по левой части груди, глядя с некой жалостью на тело — лучше б уж с ожогом остался, чем с такой мясной вмятиной. На секунду немец незаметно для себя вздрогнул от осенней прохлады, проникающей в комнату из щели окна, в сторону которой посмотрел, но от холодка его быстро избавил прежний прилив тепла уже не только к спине. Как только Меин ощутил новый прилив наслаждения, то тело покрылось лёгкими мурашками. Вдобавок к нему припали сладкими от мёда губами, на что Третий снова прикрыл глаза — в такие моменты ему неловко поддерживать зрительный контакт, да и ощущения ярче. Союз прилаживался к губам ненавязчиво, но ощутимо, так ещё и нежил немцеву спину, в которой тот моментами слегка выгинался. Рейху было безумно приятно получать очередную порцию дофамина от такого незамысловатого действия, которое можно повторять вновь и вновь с разной степенью страсти. Спокойные и медленные соприкосновения ему больше симпатизировали, чем какие-то рваные и больно активные, хоть подобное имеет свою сочность в определённых обстоятельствах. Раньше он сам был прытким и особо не уходил в нежность и аккуратность, а постоянно торопился. Удачно вышло, что Роман сам по себе не слишком резвый и не легко возбудимый, отчего и действия его более сдержанные и медлительные. С его-то силой, точно равной Меину, если не больше, немца бы быстро вымотали такие действия. Так что Рейх ощутил все прелести нерасторопности. Хотя иногда ему хочется от него добиться энергичности и некой агрессивности. Конечно, такой агрессивности, которая ему не в ущерб, а так, для пущего эффекта. Появляться желание полностью забыться в удовольствии, лишь оставляя за собой желание быть вытраханным как снаружи, так и внутри. Однако временами их обоих пробивает на некий заячий лад, при котором они постоянно зажимают друг друга в углах, применяя в каких-то моментах грубую силу и жонглируя инициативой — это лишь игра. Пока Рейх цеплялся своими губами за партнёрские, его руки направились уже к Романову свитеру, который его обладатель быстро скинул сам. Ничего сверхъестественного под ним не оказалось: обычное подтянутое тренировками тело с небольшим жирком, на котором присутствовала привычная волосистоть, но лишь шрамы выходили из идеального образа. Для Третьего они как приятные дополнения. По его мнению, есть в них какой-то свой шарм. Конечно, не все из них оставил лично он, но заметное большинство. Советский же относился к ним в основном с равнодушием, где-то мог даже пошутить про них. Хотя некоторые отметины, оставленные в далёком детстве по какой-то глупости или случайности, вызывали у него приятную ностальгию. Однако шрамы Меинхарда долго не давали ему покоя, с учётом того, что он действительно был очень идеалистичен в своих взглядах, да и их получение было отнюдь не лучшим воспоминанием. С лицом и подавно было тяжело смириться. Рейх всегда считал себя эталоном красоты с острыми и правильными чертами лица, которое всегда было чистым от всяких заметных изъянов. Но как только наступила пора получать по заслугам, он поменялся во мнении по понятным причинам. Особенно удручает, что именно из-за шрамов на лице немец не может в полную силу улыбнуться, потому что ему просто-напросто больно из-за повреждения мышц. Но Союз уверил Третьего, что лицо его и с ними заслуживает внимания, воспринимал те даже за индивидуальные узоры. Помимо шрамов есть и ещё одна умопомрачительная деталь в глазах Рейха — веснушки, рассыпанные по всему телу. Как же он их любил. Был готов их целовать чуть-ли не вечно, хоть немцу и не свойственны такие активные проявления нежности. Если случай выпадает, он и воспользуется. Союз же в свою очередь их не воспринимал как одно из своих внешних достоинств, даже скорее как недостаток. Оправдывал он это тем, что обычно веснушки, по его мнению, подходят людям жизнерадостным, позитивным и активным, как сейчас ему тяжело себя так охарактеризовать. Однако теперь уже Рейх облюбовывал их. Свою же белую россыпь Меинхарду не назвать веснушками. Это похоже скорее на какие-то вкрапинки, чем на что-то конкретное. Прежде Третий их недолюбливал и пытался постоянно как-нибудь скрыть или замазать, но, в конце концов, смирился с их существованием. С губ поцелуи, как и стоило ожидать, перешли на уши, а затем и шею. Союз имел привычку оттягивать золотую серьгу-кафф на и так истерзанном ухе Рейха, причиняя небольшую приятную боль. Щетина всё так же колола и щекотала, а вздохи и сопутствующие удовлетворяющие звуки стали только громче, отчего Рейх ещё больше расплывался в удовлетворительной улыбке. Мимолётом он говорил, что укусы и сильные засосы ему неприятны, так что Союз решил обойтись лишь чем-то простым, но всё таким же приятным для обоих. Меин чуть откинулся и поставил здоровую руку сзади себя на столешницу, чтобы была хоть какая-то опора, а забинтованную погрузил в волнистые и мягкие волосы. Совет и гладил, и целовал его шрамы с мышцами, и сжимал кожу так, что Рейх немного даже откидывал голову назад, но улыбка его всё равно была видна первому. Меин настолько увлёкся волосами Советов, что зацепил часть повязки с советской символикой, которая скрывала отсутствующий глаз и большой шрам русского. Рейх мог и не трогать её, но всё-таки решил в этот раз открыть себе вид на него. Союз просто продолжал делать то, что и раньше, но приостановился, когда понял, что ткань, которая привычно покрывала раненый участок кожи, двигается и сходит с привычного положения. Он перевёл взгляд сначала на чужую руку, а потом и на самого Меинхарда, который уже полностью стянул повязку. Немец просто отложил её в сторону и положил ладонь на правую сторону лица напротив, а именно на объёмный шрам, большим пальцем погладив. Оставил этот след не он, но всё равно сожалел о частично утраченном глубоком взгляде этих болотистых, затягивающих в себя глаз. Да и поле зрения становится ограничено, к чему нужно было привыкать. Союз лишь смиренно ждал и особо не протестовал, больно ему не было. Он знал, что уж Рейха такое точно не отпугнёт и отвращения не вызовет, так что чувствовал себя вполне принятым. Немец просто вздохнул, приблизился и оставил лёгкий поцелуй на когда-то обожжённой коже, на что коммунист просто прикрыл глаза, приняв жест внимания. Глазного яблока у него не осталось, потому что оно было уже не функциональным и в ужасном состоянии, однако веко сохранилось, из-за чего закрывались оба глаза, а не один здоровый. Романовы руки медленно, но верно полезли уже к Рейховым штанам, обвивая паралельно и поясницу, от которой большими пальцами проходились по позвоночным выступам и обратно до самого копчина, после чего по немцу проходились очередные мурашки. Было понятно, к чему идёт дело, так что изначально размеренное дыхание Третьего стало учащённым и тяжёлым, что свойственно для нарастающего возбуждения. Теперь же Меинхард был близок к тому, чтобы лишиться и штанов. Он не собирался стоять и один получать какие-то ласки, которые перешли уже поцелуями на ключицы, а руками к тазу. Оставив одну руку в качестве опоры, немец протянул другую к переду штанов и, проведя всей ладонью по чужой надлобковой области живота, начал стягивать их. Коммунист отвлёкся только чтобы быстрее их стянуть и кинуть в сторону. В итоге оба уже остались в одних трусах. Рейх двинулся вперёд, оттолкнувшись рукой сзади, тем самым заставляя Союза остановиться. Ему захотелось ещё подразнить обоих перед предстоящим, но чем-то более активным. Рукой Третий аккуратно поочереди вынул их члены из трусов, а потом, чуть приблизившись тазом, начал тереть их друг о друга, делать так называемый фрот. Комплексов по отношению к этому участку тела у него не было, но он каждый раз не мог не отметить малость увеличенное достоинство Советского. Повезло, что они уже в чуть возбуждённом состоянии, отчего органы тёплые и выделяют немного предэякулята, благодаря которому только удобнее и приятнее работать. Не сказать, что у немца есть большой опыт в подобном способе удовлетворения, но по лицу напротив можно было понять, что делал он всё верно, да и ему самому очень даже хорошо. В этот раз первым к губам потянулся Рейх, не переставая действовать рукой снизу. Удалось перейти в глубокий французской поцелуй, от которого хоиелось просто взять и упасть. Теперь Третий ещё яснее чувствовал через губы и почти неслышимые мычания. Ни он, ни Союз не привыкли как-то ярко выражаться во время подобного процесса. Да и если бы Роман хоть как-то проявлялся в этом плане, то Меинхард вряд ли бы на это решился — молчать ему привычнее, нежели кричать. Ничего против этого он не имеет, если, конечно, ему не кричат в ухо почти что ультразвуком. Где-то минуты две продолжались эти ласки, которые в итоге спровоцировали эрекцию у обоих, но до конца доводить дело, конечно, немец не планировал таким образом — это так, энергичные прелюдии. Рейх понимал своё преимущество как партнёра, потому что сам знал, где может быть приятно, а где не очень, даже с учётом всех особенностей каждого тела. Союз начинал уже хмуриться и жмуриться от такого внимания к себе, но останавливать и в мыслях не было. Он просто отражал все свои чувства в поцелуях и всё-таки слабых, но укусах губ. Третий резко отдёрнул руку, когда понял, что чуть не перестарался как минимум с собой, и мелко задрожал. Союз же сжал губы, глубоко вздохнув, и полез к ягодицам немца, намереваясь их пока что просто посжимать. Из-за спонтанности произошедшего они как-то не подумали о том, что нужен лубрикант, но и слюнями и тем же вазелином в кухонном шкафчике не хотелось пользоваться — они уже пересекли ступень наплевательского отношения друг к другу. Роман через несколько мгновений отстранился и сказал, что скоро прийдёт, оставив Меина ждать. Русский же быстрым шагом зашёл в их спальную комнату, где быстро нашёл в прикроватной тумбочек и лубрикант, и даже презервативы. На это он хмыкнул, ведь особо не надеялся их там обнаружить, — не так уж часто они занимаются подобным — и направился обратно к своему партнёру. Как только Союз вернулся, Рейх сидел уже сверху на столешнице. Она была ему примерно по пояс, так что не сильно увеличивала рост, который был у них почти равный. Советский на это лишь усмехнулся и принялся уже полностью снимать с Третьего трусы, что было удобнее делать в сидячем положении второго. В этот момент немец уже потянулся к принесённому средству, планируя устроить небольшое соблазняющее зрелище. Консистенция была довольно вязкой и плотной, а из-за водной основы прозрачной, но хорошо, что тёплой. Рейх покрыл смазкой два из пяти пальцев для начала, перенеся излишки к анусу и распределяя их там, чтобы не было сухо. Союз стоял, чуть наклонившись над столешницей, и просто смотрел, но не напористо, а скорее выжидающе. Обычно при нижней позиции Третьего Советский делал в основном всё сам, но раз уж сейчас у него захотели забрать инициативу, то он совсем не против, даже заинтересован в продолжении. Тяжёлое дыхание, как и прежде, сохранялось всё то время, за которое немец пытался растянуться и дойти до четырёх пальцев, было это достаточно неудобно, приём ножниц также ему не удалось должным образом выполнить в таком положении. Третий начинал потихоньку раздражаться и конфузиться от такого «провала» и, как он думал, глупого вида, поэтому попросил помощи: — Я сдаюсь. Помоги, — с неким разочарованием вздохнул немец и как-то виновато посмотрел на СССР. Союз же частично наблюдал и за мимикой Рейха, но не до конца понимал его эмоций: вроде бы сам предложил, а вроде бы и как-то скован, что для него необычно. Но говорить он ничего не стал, сопроводив его просьбу лишь спокойным взглядом. Уж перед ним-то немцу стыдиться точно нечего — всё успели друг у друга рассмотреть, и даже больше. Советский в качестве утешения погладил внутреннюю часть бедра Третьего, где тоже был резаный шрам, как и на другой ноге. Он взял лубрикант и нанёс его себе на пальцы, размазывая одновременно по ним и по уже сжавшемуся заднему проходу немца. Так он и ввёл первый указательный палец, следя за состоянием принимающего. Рейх просто окончательно лёг на оставшуюся поверхность охлаждённой столешницы, отчего чуть исказился в лице, и пытался не беспокоиться о своём непривычном положении, ведь обычно всё происходит на кровати или хотя бы диване. Возможно, он ведёт себя менее уверенно по причине того, что кухня не самое типичное место для занятия сексом. — Если будет больно, говори, — проговорил Союз, вводя второй средний палец. Он знал, что Рейх будет терпеть молча в любом случае — от него другого и не дождёшься — так что он больше по привычке это сказал. По мимике всё равно можно было понять то или иное чувство. Движения были волнообразными, плавными, а также нацеленными на постепенное увеличение глубины проникновения. Ножницы он активно не делал, ведь понимал, что это будет более неприятно, чем всунуть ещё один палец — были преимущественно круговые и вибрирующие движения. Роман положил ладонь на чуть впалый живот Меина и начал слегка поглаживать, немного задевая пупок, чтобы чувствовать его напряжённость, которую просил поубавить. Искать простату сейчас было не так уж нужно — займётся этим уже при самом процессе. Постепенно с приходом свободного скольжения прибавились третий и четвёртый пальцы, которые уже вынуждали Рейха сжимать зубы и громче дышать. Ему было не больно, но пока не очень приятно. Всё-таки Союз из интереса попробовал найти предстательную железу, чуть выровнив положение руки. В итоге это откликнулось тем, что Рейх выгнулся в пояснице и издал то ли хриплый стон, то ли что-то схожее с ним. Совет почувствовал эту неровность внутри и синхронизировал поглаживания по ней и по животу. Третий даже слегка поджал ноги от такого впечатляющего сочетания, от которого тому хотелось и дальше плавиться в удовольствии. — Думаю, с этим достаточно, — прокомментировал Роман выполненную задачу, замечая, что Меинхард уже в ожидании его действий, судя по земетно неровному дыханию и направленному на себя взгляду. Союз обильно смазал свой член, проведя по нему рукой вверх-вних, чтобы, так сказать, разогреть его. Он чувствовал чуть опухшую чужую плоть, из-за чего руками слегка раздвинул ягодицы и уже затем совершил проникающее действие. Совет выдохнул от приятных ощущений, что давали тепло чужого тела и его тесность. Рейх же испытал мурашки от изначально неприятных и тянущих ощущений, но за этим последовал прилив возбуждения. В нём были почти что полностью, просто чтобы не тянуть, хотя, признаться честно, он бы предпочёл более щадящую версию происходящего. Неудобства добавляло то, что поверхность столешницы была жёсткой, с железными краями, и при каком-либо движении это достаточно ярко ощущалось. Союз же заметил постоянные ёрзанья немца и мельклм окинул окружение. В области его досягаемости оказался лишь сброшенный свитер. Советский дотянулся до него, придерживая Третьего, и решил использовать в качестве смягчающего элемента для его поясницы. Рейх сам приподнялся и подровнял мягкий свитер так, чтобы ему было помягче. Стало действительно лучше. Роман уже перешёл к медленным, но волнообразным толчкам, хотя, признаться честно, хотел наибольшей активности. Меинхард же положил руку на живот и, можно сказать, сравнивал действия внутри и снаружи. Что-то заставляло поднимать градус тела от зрелища выпирающего от члена бугорка. Союз же просто гладил всё тело Третьего, отчего второй только поджимал губы. Через некоторое время Советский вообще наклонился и облокотился на столешницу руками, чтобы быть ближе к лицу его пассии. Смотреть на то, как партнёр искажается в мимике от всех переполненных чаш своих прихотей и удовлетворения, действительно стоящее и занимательное зрелище. Как же им повезло, что сейчас тёмный вечер, и помещение лишь освещается светом из открытого окна в другой стороне кухни, а некоторые горящие лампочки в потолке не освящали комнату полностью, создавая какую-никакую атмосферу таинственности и комфорта. Мягкое и приглушённое освещение нежно очерчивало любящиеся тела, придавая красоты движениям. Движения всё так же продолжались, но ощутимо ускорились, вызвав ответную реакцию. Рейх положил руки на плечи напротив, чуть скрючив пальцы, тем самым цепляясь за Союза. Кажется, он мог немного перестараться с нажатием, оставив после себя еле заметные синяки, но сейчас обоих это не волновало. Все мысли затмевали шлёпающие звуки от соприкосновения двух тел. Третий в принципе был очень зависим от атмосферы, окружения и ощущений в таком тонком деле. При плохом настрое, он был бы хуже засохшего бревна, а сейчас, когда всё складывается почти благоприятно, он позволяет снова увидеть себя в подобнм свете. А Союз ведь тоже не промах и также способен удивить или ублажить в очередной раз, хоть у него и прихотей в подобном деле разом меньше — много не требуется: он, партнёр, любовь — всё. Не сказать, что у них уж очень давно не было половой связи, но они уже успели достаточно соскучиться друг по другу в этом плане. В течение их бывалой жизни, интим занимал чуть-ли не последнее место в нуждах, как и у любой другой страны в большинстве своём. Страны существа, созданные для определённых с уже заложенными функциями и умениями, которые остаётся грамотно развить. Жизнь воплощений не блещет красками, складывается преимущественно из стресса и занятости собой и своим государством, почему и не остаётся времени и сил на банальные расслабления. Конечно, у многих стран есть мужья и жёны, но в их рутинной жизни не сильно что-то и меняется с их появлением, как и в половой. Но, говоря о странах, вышедших «на пенсию» и вообще доживших до такой ступени, можно сказать, что у них открывается практически полная свобода действий и хотелок. Этим и пользуются СССР и Третий Рейх. Всё накопившееся за долгие года их жизни они выплёскивали друг на друга, что более чем устраивало обоих. Тела уже успели достаточно вспотеть от определённой нагрузки, но это не останавливало никого из их обладателей. Напротив, всё становилось лишь горячее и ближе к пику блаженства, о чём говорили уже наконец-то открытые и не притворные постанывания мужчин. Правда, СССР больше гортанно рычал и мычал, а Рейх всё же отдавал предпочтение гласным, которые выходили всё равно хриплыми. Но всё же чаще всего ближе к концу все эти звуки сцеловывались друг у друга. Третий уже сам подталкивался вперёд, добиваясь скорейшего конца, потому что скачущее чувство завершения было словно пыткой, такой оттягивающе приятной и пульсирующей внизу живота. Советский же, вцепившись в край столешницы, завершал дело, до боли уперевшись тазом в чужой. Как и стоило ожидать, живот немца вскоре испачкался его же спермой, а внутри было пусто. Меинхард никогда не любил и не одобрял секс без презерватива без необходимости — чистота для него превыше всего, да и здоровье при случае. Как закономерно и следует, идёт отдышка у обоих. Роман оторвал часть от рулона бумажных полотенец, что был неподалёку, и протянул Меину, на что тот молча поблагодарил его и убрал не нужное семя. — Всё-таки мы недооценивали кухню, — как-то даже неловко сказал Союз, вытащив всё постороннее из своего партнёра и отправив в урну. — Ха, и не говори, — улыбнулся Рейх на это, — Теперь я тут вряд ли готовить буду. — Да будто ты прям часто готовил, — беззлобно констатировал факт Советский, — Мне теперь интересно опробовать ванную, — задумчиво тихо произнёс он, но так, чтобы его мысли вслух услышали. — Ты собрался весь дом перетрахать? — даже поднявшись на локтях, с непониманием спросил Меин. Затея забавная, но не для Романа. — А ты против? — как-то игриво отозвался Совет и кинул Третьему его одежду, а сам уже натягивал штаны. — Просто для тебя это специфичное предложение, — поймав все вещи, ответил немец. Он-то конечно не против, да и тем более, что в этом такого? Их дом — их правила, а уж желание совокупляться явно не из чего-то сверхъестественного. — Хей, могу я взять твой свитер? — спросил Рейх, взяв одежду цвета сепии со столешницы, когда уже всё остальное было снова на нём. — Да бери, конечно. Холодно что-ли? — подойдя к открытому на щель окну и затем закрыв его, уточнил Роман. Не хватало ещё им обоим продуться. — Немного. Да и он просто мягкий, — надев свитер, сказал Меинхард. Он действительно очень мягкий и комфортный, даже не колется и хорошо тянется, что позволило по привычке засучить рукава. Вещами они не часто делились — просто не нужно было — но иногда могли даже друг другу сами предлагать. В большинстве своём это был Союз, ведь из вещей Рейха ему мало что подходило. Оставшийся недолгий вечер они решили провести за разговорами и новыми сплетнями. Что-что, а пообсуждать и напридумывать что-нибудь на чей-то счёт всегда и в любом возрасте будет интересно и даже забавно. Без всяких дурачеств тоже не обошлось, но ничего серьёзного в этом не было. Всё-таки мёд не сделал вечер приторным излишеством нежностей, лишь прибавил сладости во вкус очередного осеннего вечера.