Soft hands of invisible force

После восьми часов на ногах ему жутко хотелось курить. Курить и лечь в свою постель. Пять лет работы в отделении травмы, а Тэхен так и не смог привыкнуть к ночным дежурствам. Голова болела нещадно, а в ушах стоял весь тот плачь, которого он наслушался за прошедшую смену. Мальчик с вывихнутым запястьем, перелом шейки бедра у пожилой леди, один ожог, сломанный палец и вывих ключицы у молодого парня, решившего показать трюк. Затем отчёты, отчёты, отчёты. Смена выдалась тихой, но бесконечно длинной. — Господин Ким. — Черин. — Я принесла кофе. — Спасибо. Тебе стоит уйти сегодня пораньше. — Устали? Он скромно кивнул. До конца смены оставалось около трёх часов. Черин была их лучшей практиканткой. Лучшей практиканткой с фобией крови. Так себе фобия для того дела, которому они оба решили посвятить свои жизни. Бывало, что к концу смены кожа у неё приобретала мутный зеленоватый оттенок. Но у неё была эмпатия и голос ангела. Медсестрам, если быть честным, не очень важно пристально смотреть на место укола на заднице. Гораздо важнее им уметь успокаивать. Ей это удавалось лучше всего на свете. Ей бы пойти работать в хоспис, где она могла бы держать за руку умирающих и обещать, что больно точно не будет и все закончится совсем скоро. Он не смел предложить подобного потому что точно знал, что она осталась бы там. А потом сгорела бы как спичка. Быстро и красиво, как это всегда и бывает с ангелами. Они пили кофе из автомата и курили молча, как двое боевых товарищей переживших ещё одну ночь огня без потерь. Было бы славно, если бы их работа сплошь состояла из историй о глупых детских играх заканчивающихся незначительными травмами и байками о которых спортсмены-любители ещё расскажут своим детям позже, посмеиваясь. Вот бы никаких переломов у стариков, вот бы никаких аварий и черепно-мозговых. Господи, хоть бы у них никогда больше не было серьёзной работы. — Я справлюсь. Рассвет приближается. — Господин Пак будет ругаться, если вы уснёте, а я вас не разбужу. — А я и не усну, — он потряс стаканчиком с кофе перед ее лицом. — Я хотела съездить к маме. — Скоро первый поезд. Иди, Черин. — Правда? Затушив сигарету о подошву туфельки она задорно поскакала к выходу со второго этажа. Когда ее шаги стихли он закурил вторую сигарету. Тишина стояла такая, что в стенах больницы звенел каждый шорох. Никого. Совсем никого. Одиночество, которое можно потрогать. Одиночество, которое трогало его самого. Ему нравилось это время суток. Ему нравилось как ночь оставалась позади. Эти три часа пролетят незаметно. В тишине утра он будет заполнять бумаги и слушать, как птицы сопровождают рассвет. Потом он передаст смену Господину Паку и отправится завтракать. Завтрак на ужин… Пожалуй, яичница с беконом и, возможно, блины с джемом. Его телефон зазвонил в момент, когда он почти задремал на ногах. — Югем? — Тэхен. — Я здесь. Что-то случилось? — В приемной парень с разбитым носом. Я видел, как Черин ушла. Думаю, она бы сама с ним справилась. Он ничего не сказал мне. Ты мог бы спуститься? — Да. — Ночи без приключений не бывает — Ну, а мы то надеялись. Жди. Странное чувство одолевает Тэхена, пока он спускается по лестнице. На первом этаже он замечает парня не сразу — тот сидит в углу и, будто бы, старается не подавать признаков существования. Только увидев его Тэхен чертыхается на месте. Это называется, — думает он. Разбитым носом? Нос у парня и правда разбит, но… В целом, лицо его больше похоже на кровавое месиво. — Ваш коллега с другой смены сказал мне больше сюда не приходить. Хотя у меня есть деньги. — Его здесь нет. — Тогда вы мне тоже это скажете? — Нет. Встать можете? — Да. У меня болит ребро. Ноги в порядке. — У вас сломан нос. — Я чувствую. — Нужно обработать лицо. Идемте. Нехотя поднимаясь с сидения он ковыляет к Тэхену. Они впервые встречаются взглядами и Тэхен думает, что парень перед ним поразительно молод. Лет двадцать на вид, может быть двадцать два. Что делал Тэхен в двадцать два? Зарабатывал себе ставшие затем вечными синяки под глазами зубря гистологию и латынь. — Пахнет дымом. — Не ожидал ещё кого-то сегодня. Я вообще не привожу пациентов в свой кабинет. Но не знаю, где что лежит в приемной. — Это работа медсестёр? — Да. — Я должен был быть их работой? — Если бы у вас не оказалось ничего, что нужно вправить. — Я вас утруждаю? — Нет. Вы работа, а я на смене. — Доктор Пак не был так любезен в прошлый раз, когда я был здесь. — Вы пришли к нему в таком же состоянии? — Ага. Иногда мне не везёт. — Садитесь на кушетку. — Я участвую в уличных боях. Я не хулиган и просто так драться я не люблю. Просто так. К слову. Зачем-то ему хочется оправдаться, Тэхен понимающе кивает. Он всегда понимающе кивает. Никогда не спрашивает о лишнем. Никогда не смотрит осуждающе. Парень перед ним почти не двигается, но дыхание его тяжелое, тревожное. — Расслабьтесь. Вам и так тяжело дышать. Сядьте так, как вам удобно. — Я все здесь испачкаю. — Мелочи. Одежда его заляпана кровью и, на грубых ботинках налип песок. Тэхен сам потом все уберёт, он был бы извергом, если бы заставил его надевать бахилы. Юноша дышит тяжело и часто, как загнанный зверёк. — Мне нужно обработать лицо. И это не будет приятно. — Доктор, сегодня была такая ночь, что я вряд ли надеялся получить в конце пачку «Рафаэлло». — Я обязан предупредить. — Я знаю. Извините. Просто день и правда так себе. Аккуратными движениями Тэхен касается его израненного лица. Губа разбита, из носа все ещё сочится кровь, и на скуле огромный кровоподтёк. Это было больно, — думает Тэхен. И сейчас ему больно, поэтому он несёт эту чушь. Нижняя губа у него дрожит, когда смоченный в спирте кусочек ваты прижимается к ране на щеке. — Не держи себя. — И то верно. Я и так опозорился. Позволил эмоциям завладеть собой, проиграл. Поэтому неплохо было бы ещё и разреветься сейчас. — Сколько ты поднимаешь за один бой? — Иногда семьсот баксов. Сегодня на кону стояли восемьсот, но он был огромным. Огромным и злым на меня. Я всегда побеждал раньше. — Сто баксов цена твоим рёбрам и носу? — Мне нужны были деньги. — Я не это спросил. — Вы не понимаете. — Я многое способен понять, но не когда люди дают набить себе морду за лишние сто баксов. — А когда бьют за семьсот? — У тебя свои причины. — К слову, я не бью по лицу. И по рёбрам тоже. Я всегда нокаутирую их чтобы драка прошла быстрее. Так все менее зрелищно и платят за это меньше. Но я не могу иначе. — Твои противники, между тем, лишним благородством не страдают? — Он специально бил меня по лицу потому что его девчонка учится со мной. — Сколько тебе лет? — Двадцать. — Господи. — Я давно это делаю. — Это не должно быть мое дело Бог знает, что думает Тэхен, когда ему удаётся рассмотреть лицо юноши столь близко. Глаза у него совершенно оленьи, а нижняя губа по-детски дрожит. Такой молодой. Мог бы быть красивым, если бы не загнанность в угол прослеживающаяся во всех его движениях и взглядах. Он боится. Он боится и Тэхена тоже. Молодость не должна выглядеть так. Тэхен работает так ювелирно, как только умеет. Молодость должна пахнуть дерзостью, уверенностью, а не кровью и болью. Пожалуйста, не бойся. Я не причиню тебе вреда. — Но я скажу. Ты не этим должен заниматься в твоем возрасте. — Знаете, мне не часто случалось выбирать. Вообще. — Что тебя заставило заниматься этой дрянью? — Жизнь? — Я серьезно. — И я серьезно. Тэхен сопротивляется, но не может не видеть в нем себя. Он был таким же. Тоже губил своё здоровье, но иначе. Они пошли за одним и тем же разными путями. Им нужно было принести семье что-то стоящее. Что-то важное. Каждому из них нужно было пожертвовать собой ради общего блага. Он не знает, что привело юношу в уличные бои, но… Несмотря на то, как он выглядит, несмотря на запекшуюся кровь, не смотря на порванный черный свитер и грубые ботинки. Несмотря на то, при каких обстоятельствах были получены эти травмы он ведёт себя подлинно интеллигентно. Ему неловко. Ему не хочется доставлять неудобств. И поэтому он не плачет, не говорит о том как сильно болит в груди, не матерится, не злится. Тэхен уже встречал уличных бойцов. Он всегда говорил, что не стоит сдерживаться в выражениях, когда тебе вправляют кости или обрабатывают раны, но этого мальчика было бесполезно убеждать. Он не покажет. Он скромно поклонится, когда Тэхен закончит, поблагодарит его и извинится за то, что наделал грязи и доставил неудобства. — Нужно отдохнуть. — Посплю в поезде по дороге в хостел. — Нет. Я вколю обезболивающее и ты ляжешь здесь. Сейчас нельзя никуда ехать. — Я не хочу быть обузой. — Это моя работа. — Это должны были делать другие люди. — Нет. Если никого нет, то это моя работа. Я отправил свою медсестру отдыхать потому что пообещал ей, что сделаю ее работу. Поэтому не мешай мне выполнять данное ей обещание. Он не отвечает ничего, только покорно опускает голову. — Твое имя? — Чон Чонгук. — Двадцать лет, да? — Недавно исполнилось. — На кого ты учишься? — Дизайн. Я рисую. — Есть кто-то, кому я могу позвонить? — Не надо. Мама в другом городе. Я не смогу ей доказать, что я в порядке, если ей позвонят из больницы. — Ты не в порядке. — Я нормально себя чувствую. Это пройдёт. Тэхен ничего не отвечает — только устало качает головой в ответ. В конце концов, перед ним взрослый мужчина. Было бы хорошо, если бы у него атрофировалось это вечное желание помочь там, где помочь, видимо, невозможно. Но он пытается. Потому что это его натура. Потому что его синдром спасателя никогда никуда не денется. — На что ты зарабатываешь в этих боях? — Разное… Частично я оплачиваю учебу. Я смогу перестать заниматься этим через полгода, когда накоплю достаточную сумму и буду в состоянии брать заказы. Я много практикуюсь. Правда много. Я почти закрыл кредит за своё образование. Мама думает, что я уже давно работаю по специальности. Мы не виделись с Соллаля. — В прошлом месяце мне довелось зашивать глаз такому парню, как ты. Это не самое приятное, что я делал в своей жизни, скажу честно. Он потерял почти шестьдесят процентов зрения. Я это к тому, что твои глаза — это твой инструмент. Сегодня тебе прилетело в скулу. Если в следующий раз тебе прилетит в глаз — можешь попрощаться с карьерой. — Обнадеживающе. — Я серьезно говорю. Побереги себя. — Извините меня, но вы, мне кажется, страдаете сильными когнитивными искажениями касательно устройства нашей экономики и моих возможностей реализации в ней на данный момент. — С чего ты взял? — С того, что у вас на руке Tissot. Тэхену не хочется сравнивать их жизни. Он не будет говорить, что знает, через что проходит этот мальчик. Сколько раз он слышал в ответ, что другим хуже, что выход есть просто ты его не видишь, что все страдают и что все не так плохо, как кажется на первый взгляд. Ему не хватало молчаливого принятия, когда он был на краю. Когда ему необходимо было просто обещание, что он не всегда будет вставать в пять утра, бесконечно проводить время за учебниками, а затем идти на работу и спать по четыре часа после. Обещание, что у этого есть конец. Что он ещё обязательно будет счастлив, что мир не бесконечная тоска и боль, когда ты так молод. Но дело было в том, что тоска не закончилась, когда он стал успешнее. Иногда это чувство трогало его в моменты, когда он совсем не ждал этого. Оно невидимо касалось его в моменты, когда он заканчивал смену и шёл домой один. Оно трогало его ночью, когда он строил планы на день. Оно обнимало его, когда он вправлял кости и зашивал глубокие ранения. Оно ощущалось под кожей, когда он писал отчёт в вечером, отпустив Черин пораньше. Оно было тягучим, возвращающим в то место, которое невозможно забыть. Но так хотелось. Так хотелось забыть. Он знал, что это чувство никуда не ушло. Просто закралось чуть глубже, чуть дальше от того, что можно было заметить. Забылось под кучей проблем взрослой жизни, уснуло под ответственностью за чужую боль. Может быть, именно поэтому он так сильно хотел стать врачом. Ответственность не давала ему скатиться в депрессию. Ответственность не давала ему подумать о бессмысленности бытия, если он все равно не сможет исправить все, что было поломано в нем самом. — Я не могу врать. Я не знаю, через что ты проходишь, но мне бы хотелось, чтобы тебе стало легче. — Почему? Вам то какая разница? — Просто не могу быть равнодушным. — Верно. Вы ведь врач. — Нет. У врачей это качество атрофируется в первую очередь. Оно слишком энергозатратно. — Вы устали видеть боль? — А вот это атрофировалось, в моем случае. К боли я привык. Но я не люблю, когда приходится причинять ее. — Вы были очень аккуратны со мной. Больно не было. Спасибо. — Не за что, Чонгук. Впервые он произносит имя мальчика. Впервые он слышит, как оно звучит из его уст и чуть не повторяет. — Как ваше имя, господин Ким? — Я… Тэхен. С ужасом Тэхен понимает, что почти никто не зовёт его по имени. Только Югем. Ещё пару лет назад это была мама, а сейчас только один лишь Югем, у которого просто была аллергия на формальности. Никакой близости. Просто Югем был таким. Сразу он понял, что формальности могут пойти к черту когда речь идёт о той форме взаимоотношений, которую должны выстроить эти двое чтобы эффективно выполнять свою работу. Странно было бы обращаться друг к другу по статусу, когда вы по пять раз на дню добродушно орете друг на друга во благо вашего общего дела. — Спасибо вам. — Не за что. Я не сделал ничего особенного. — Но вы добры. Это особенное качество. Вы добры ко мне, хоть и устали. — Ерунда — Нет. Правда. Мне так спать хочется. — Обезболивающее. Ложись. Я иногда дремлю здесь. — А у вас роман с вашей медсестрой? — Что? — Ну, так обычно бывает. — Нет. — Я вас оскорбил своим предположением? — Нет. Просто я никогда не думал о ней в таком ключе. — Вы не спите с практикантками? — Не случалось. — Вы не хирург! Тэхен хмыкает в ответ. Действительно. Ему бы в пору пользоваться всеми плюсами работы на почетной должности, а что он? С депрессивным лицом раскладывает бумажки и вправляет косточки. А мог бы? Не мог бы, если честно. Потому что никогда не хотел. Он вообще ничего не хотел кроме того, чтобы наконец ощутить себя полезным. — У меня другие интересы. — Жалко. Она наверное вас любит. — Что? — Ну, так обычно бывает, знаете. Ей лет двадцать, она практикантка опытного, взрослого мужчины. Она пошла в медицину потому что у неё генерализованный синдром спасателя, а здесь вы. Добры с ней и не перегружаете работой. Помогаете продвинуться по службе и у вас трогательные синяки под глазами. И ей хочется заботиться о вас в то время как вы ей покровительствуете. — Она действительно пошла в медицину потому что у неё генерализованный синдром спасателя. — О, ну конечно же. Но его синяки точно уж никто не называл трогательными. — Хочешь закурить? — Я не курю. Это инфантильно звучит наверное, но я обещал маме не начинать курить. Ей бы это не понравилось. Я пообещал, когда уезжал. Иногда я хочу закурить, но не могу потому что я дал обещание и сейчас я так скучаю по дому, что не сдержать его кажется чем-то кощунственным. — Моей тоже не нравилось. Тэхен чувствует в тишине его молчаливое сочувствие. Он не сказал никому, когда это случилось потому что говорить было некому. Сообщил главному в отделении, что отлучится по важному семейному делу. Можно было понять, что случилось, но никому не хотелось оформлять эту мысль до конца, говорить о смерти, говорить о боли. Они и так слишком много говорят о боли. Они и так слишком часто ведут сочувственные разговоры. Они заботятся друг о друге посредством чашкой кофе, оставленной в курилке сигаретой, лишними тридцатью минутами сна, накинутым на плечи пледом. Но ему хотелось поговорить. Хотелось поговорить о том, что он будет скучать по Cacharel Noa с ее шелкового шарфа, когда он лежал головой на ее коленях уснув с конспектом. Это был его первый подарок на первую зарплату и с тех пор она носила только эти духи. Бывало, Тэхен замирал в приемной услышав этот аромат от пациентки. Черт бы побрал эти ассоциации. Почему он думает об этом сейчас? — Мне очень жаль. Вы очень молоды для того, что с вами случилось. Она, наверное, была замечательной. А ты слишком молод, чтобы угробить себя — думает Тэхен, но в ответ лишь кивает головой. Он и правда был слишком молод, а сейчас он постарел так и не повзрослев. Как вообще выглядит взрослость? Мы взрослеем, говорят, когда не остаётся никого, кто помнит нас маленькими. Но он не ощутил себя взрослым. Он ощутил себя оставленным наедине со своим детством в тишине, которая не имеет конца и края. Он ощущал себя слишком долго жившим ребёнком, которому не дали ключей от жизни и вот сейчас он сидел в кабинете собирал-разбирал человечков, как игрушечных и не знал, что будет дальше. И мальчик рядом с ним сидит сейчас, дышит тяжело-тяжело и тоже не знает, что будет дальше. И какая, в общем-то между ними существенная разница? Какая разница между этим студентом зарабатывающим на жизнь тем, что позволяет колотить себя и постепенно гниющим на рабочем месте Тэхеном не позволяющим себе слишком сильно погружаться в то, что на самом деле трогает его душу? — Я бы хотел лечь, но мне тяжело. — Давай я тебе помогу. Подушки здесь не предусмотрено. Так что Тэхен без лишней секунды на размышление берет свой свитер из шкафа и складывает его в рулон, подкладывая под голову мальчика. Чонгук внутренне подмечает трогательность этого жеста, но ничего не говорит вслух. Ювелирными движениями Тэхен помогает ему лечь ощущая всю свинцовую тяжесть тела и тепло. Может быть, у него поднялась температура от стресса, а может быть Тэхен просто забыл, как приятно ощущается тепло человеческого тела. Он касался людей постоянно, но это было не то. Все его рецепторы были настроены чтобы ощутить боль под пальцами и коснуться максимально бережно, а сейчас все будто бы было иначе. Это тепло было таким приятным, что он не заметил, как касание продлилось чуть дольше положенного. — Вы стали каким-то печальным. — Просто я думаю. — Поделитесь со мной? — Тебе нужно отдохнуть. — Но вас что-то тревожит, а мы здесь одни. Тэхен понимает, что все его сердце изнывает эмпатией к Чонгуку. Внутри все сжималось, когда он ощутил запах его крови, когда понял, как же ему больно от каждого касания. Когда он понял, что сердце его болит сильнее, чем тело. И от мысли, что он может лечить только физическую боль ему становилось так пусто и бессмысленно. Ему часто говорили, что у него волшебные руки, но если быть честным, то ему всегда хотелось лечить сердца, что на самом деле было невозможно с помощью рук. Собственное его сердце давно было закрыто на замок чтобы защитить себя и сейчас он думал, что зачем-то пора его открыть. Потому что он и правда никому не сумеет помочь по-настоящему, пока не откроет сердце. — Я никому не могу помочь по-настоящему. Он не знает, поймет ли Чонгук правильно. Поймет ли? Поймет ли, что Тэхен в своём белоснежном халате, дорогих часах и со свежей стрижкой видит в Чонгуке самого себя больше десяти лет назад? — Вы помогаете. — Нет. Я бы смог помочь тебе если бы убедил тебя никогда не возвращаться в бои. Если бы я мог сделать это. Я просто зашиваю раны. Это не помощь. Это просто временная починка деталей. Чонгук молчит секунд тридцать, смотря прямо, пока Тэхен безуспешно пытается считать мысль в его глазах. — Неравнодушие, возможно, это лучшее, что вы можете предложить, Тэхен. В нашем обществе этого очень мало. Но вы не иссякаете этим качеством не смотря на то, что в вашей среде его тяжело носить в себе. Мне было этого достаточно. Честно говоря, мне было это важно, наверное. — Но ты ведь все равно вернёшься на улицы. Чонгук вскидывает на него взгляд своих больших, чёрных глаз. Нечитаемый, но внимательный, сканирующий взгляд почти испепеляет Тэхена в тот момент, когда он понимает, что не убрал руку с его предплечья. Почти акт нежности, почти поглаживание, почти жест со смыслом. Тепло. Эмпатия. Маленький момент единения между двумя душами встретившимися в этих белых стенах. Черт знает, что это значит, но это оставляет след. А во что он превратится — в руках их обоих. — Оставьте так. Это успокаивает. Просто двое людей. Просто две души, которым случилось встретиться этим ранним утром. Чонгук ничего не скажет ему в ответ. Он не пообещает ему бросить драться, не скажет лишнего и не разулыбается и отблагодарит за его действия всем сердцем, как это бывало иногда, но. Они оба знают, что жизнь дерьмо и ничего не решается по щелчку пальцев. Но слова Тэхена и эти глаза смотрящие с неподдельной искренностью остаются где-то глубоко в нем. И он сохраняет их зачем-то. Зачем-то он будет часто думать об этом. Зачем-то он прокрутит этот момент ещё много раз, но это будет гораздо позже. Они молчат, тихо соприкасаясь и слушая сигналящих о пробуждении птиц за окнами. И оба все ещё не знают, что будет дальше. Завтра кажется бессмысленным туманом, но что-то невесомо меняется. Сложно понять и принять смысл и процесс изменений тогда, когда мы не знаем, что являемся их катализаторами. Но мы всегда задеваем эти ниточки в людях. Будь то случайная нежность, мудрое слово, доброе касание. Чонгук все же засыпает ненадолго. А Тэхен не прекращает касаться его плеча. Просто жест нежности. Просто потому что его успокаивает это касание. Просто потому что он привык делать больше, чем от него требуется. И отдавать капельку больше. Он долго стоит у окна, смотря как солнце начинает заливать город и вдыхая утреннюю прохладу. Чонгук наблюдает за ним из под полуприкрытых век. В голове юноши многое рождается именно в это минуту. Когда мальчик просыпается на столе рядом с койкой стоит бенто обед и горячий кофе, но в комнате нет никого. Два месяца спустя Цикады звенят в воздухе когда Тэхен жарким июньским вечером садится у Чхонгечхона с ледяным кофе в стаканчике. Туристов пока мало потому что сезон дождей ещё не отошёл и потому шум реки смешиваясь с цикадам создаёт атмосферу, в которой ему хочется потеряться. Он откидывает голову и разминает уставшие ноги. День выдался длинным, а икры уже стало сводить судорогой. Он любил приходить сюда по вечерам и наблюдать за убегающей вдаль водой прежде чем пойти домой готовить ужин. Сегодня кимчитиге, пожалуй… Но может быть он просто пожарит мясо. Нужно не забыть поздравить Черин с днём рождения и дать ей выходной. В среду ему предстоит беседа с главврачом. Возможно, его повысят… — Приятно вас встретить здесь. Этот голос он узнаёт сразу, но по началу не верит, что на самом деле слышит его наяву. Тэхен оборачивается и видит его в трех шагах от себя. Вот он стоит целый и невредимый. Не такой, каким он предстал впервые. На Чонгуке белая растянутая кофта и светлые джинсы. Он выглядит именно так, как и должен выглядеть. От него веет свежестью и молодостью. От него веет студенчеством и легкостью. От него веет свободой. — Не говори со мной на вы. Я не на работе. — Извини, — Чонгук смеется. — Присядешь? — Да, пожалуй. Тэхен смотрит в его лицо. На левой скуле крохотный шрам, который Тэхен помнил потому что касался раны. — Как твоя работа? — Я думаю, все так, как и было. Все ещё забирает у меня все, что можно и даёт скудное чувство удовлетворения взамен. Но я привык Чонгук кивает в ответ скромно улыбаясь. Тэхену хочется о многом спросить Чонгука. Он не надеялся, но ему так чертовски хочется спросить. Чонгук выглядит совсем другим. Все изменилось в нем. Весь его вид сигналит о легкости и уверенности. Но самое главное — это появившееся спокойствие в его глазах и тишина в нем. Чонгук сам заговаривает о том, о чем Тэхен боялся спросить - будто читает мысли старшего. Невпопад он выпаливает… — Тэхен, я хотел сказать, что бросил драться после нашей с тобой встречи. Тэхен не знает, что сказать, кроме совершенной банальности, которая тем не менее необходима. — Я рад за тебя, Чонгук. Чем ты занят сейчас? — Один дизайн проект взял меня в работу. Это не баснословные деньги, но я теперь могу оплатить учебу и свою жизнь. В общем, все стало на свои места. — Это… Это прекрасно, если честно. Ты светишься. — Да. Знаешь, я давно не был так счастлив. Они уютно молчат, слушая цикад. Тэхену хорошо на сердце. Ему просто вдруг стало так легко-легко. Будто все и правда на самом деле имеет смысл, только до него нужно дойти. И иногда он доходит. Иногда он делает что-то важное в своей жизни. — Тэхен, я тебе кое-что хотел показать. — Да? Чонгук достаёт планшет из сумки и показывает Тэхену картинку подписанную снизу. Посмотрев десять секунд Тэхен наконец понимает. Он узнаёт знакомый вид из окон больницы на зеленеющий парк в персиковых деревьях, окна его кабинета, поразительно точный, утренний свет. И слегка сутулый силуэт в белом халате с сигаретой в руке, обращённый к окну. Лица не видно, но Тэхен узнаёт себя. — Знакомство вышло не самым приятным, но я так долго держал эту картинку в голове. Я дремал, а ты стоял и смотрел на рассвет. И я запомнил это. А потом нарисовал. Я тогда лежал и думал, что это лучшее, что я увидел за тот день. Это было скетчем, после которого меня приняли на должность, на которой я сейчас нахожусь. Я назвал ее Soft hands of invisible force. — Я не знаю, что сказать… Чонгук, я… — Спасибо тебе, Тэ. Тэхен замолкает потому что и правда не знает, что сказать. Не знает, что ответить. И ещё он думает о том, как давно никто не называл его так. Как давно никто не произносил его имя со столь большим количеством смысла вложенном в него. — И тебе спасибо, Чонгук. Тэхен знает, что после этой встречи все изменилось. Все изменилось и точно не будет прежним. — Знаешь… — Да? — В соседнем здании есть ресторанчик. Там подают отличный хемультан. Можно… Можно я тебя туда свожу? — Да. Чонгук. С удовольствием. Тэхен отвечает не подумав и крохотной доли секунды. Чонгук улыбается ему той самой улыбкой, которую он на секунду заметил ещё в первую встречу. Искренней и тёплой. И они идут есть острый хемультан, а после этого Тэхен возвращается домой в глубокой уже ночи и никак не может перестать улыбаться. Наши дни Тэхен идёт с двумя стаканами ледяного кофе к скамейке на Чхонгечхоне. Жара спадает, в воздухе ощущается первый осенний холодок. Дышать становится легче. Ему и правда легче дышать последний месяц. Ему и правда легче работать и жить ему тоже легче. Будто бы смысл появился во всем, что есть вокруг. Ему и правда так легко, свежо и ясно на сердце, когда он тихонько подходит сзади к той самой скамейке и в невесомом поцелуе на пару секунд жмётся к черной макушке и слышит, как Чонгук смеется.