Не смотри на часы

— Чай готов. Она откладывает кисточку, смотрит на часы. Часы старые: деревянный корпус треснул в паре мест и потемнел от времени, как и стрелки, стекло помутнело, но Лайя так и не решилась их выкинуть. «Они принадлежали моему деду», — сказал Эзель, когда она уже приготовилась было с ними расстаться, и рука Лайи бессильно опустилась. Память. Она знает цену памяти, и никогда не сможет через нее переступить. Лестница, что ведет в ее мастерскую, удивительно музыкальна. Каждая ступенька имеет свой характер: верхняя отзывается протяжным басовым звуком, стоит лишь едва ее коснуться, вторая снизу тоненько стонет, если с размаху наступить на нее, пятая тяжело вздыхает, если припечатать ее каблуком. Лайя не музыкант, ей подвластны только кисточки и краски, но внимательно вслушивается в мелодию, что поет ей лестница. У каждой вещи, как и у человека, есть своя история, нужно просто дать себе труд ее услышать. Сама Лайя ступает почти невесомо, будто плывет по воздуху, и ступеньки не отзываются на легкое касание туфелек. Другое дело Эзель — каждый его проход в мастерскую рождает бравурную кантату. Возле лестницы Лайя чуть было не спотыкается о Карму — борзая любит прикорнуть на солнышке у первой ступеньки, и теперь виновато щурит на хозяйку подслеповатые глаза, вяло виляя хвостом. «Прости, я тебя не заметила», — шепчет Лайя собаке и ласково треплет ту по затылку. Часы в гостиной бьют три раза. День перевалил за половину, вечером придут гости, а у нее еще ничего не готово. Нужно выйти на рынок, докупить к вечернему чаю сладости и любимые Эзелем специи. Лайя поднимает голову: из окон их квартиры открывается вид на подвяленные солнцем апельсины стамбульских крыш, и, если как следует всмотреться, на Босфор. Синяя лента водной глади в пенно-белых кружевах волн переливается на свету, и Лайя отворачивается, смахивая непрошеные слезы. — Все хорошо? Эзель смотрит на нее с улыбкой, но в глазах застыла тревога: почему его жена печальна? На столе Лайю поджидает чашка с обжигающе крепким чаем с лавандой, им предстоит крупный заказ, вечером придут друзья, так что же заставило ее грустить? Лайя лишь качает головой — так, пустяки. Эзель ничего не помнит, груз воспоминаний выпало нести ей одной. После того страшного дня, когда Мефис исчез навсегда, ее муж все позабыл. Для него она — сбывшееся наяву чудо, милая девушка-реставратор, волей судьбы оказавшаяся в Турции и непостижимым образом выбравшая его в спутники жизни. Ему не приходят видения, не снятся сны об Османской империи, где бездыханное тело лежит на ипподроме, раскинув руки, а рядом тихо скулит собака, горюя о смерти любимого хозяина. Поначалу Лайя решает, что это проделки Ноэ, и когда тот снова появляется в их мире, ловит его за рукав. «Твои фокусы?» — спрашивает она пронзительным шепотом, гнев перемешивается с надеждой. Но Ноэ все отрицает: «Он сам предпочел все забыть. Мне жаль, детеныш». Возможно, и жалеть не о чем. Портрет Хасана кочует по выставкам, и каждый раз, когда он возвращается в коллекцию, Эзель удивляется: «Я так на него похож. Поразительное сходство». Лайя опускает глаза. Порой она думает, что если бы все сложилось иначе и та, другая, (она с трудом произносит это имя по слогам: Ла-ле) обрела свое счастье? Что, если бы не молния, расколовшая пополам жизнь на до и после, тело на ипподроме, неосторожное желание Хюмы и приход Мефиса? Что, если…? У Лайи глаза Лале, волосы Лале, голос Лале, что не дает покоя в непрекращающихся видениях, и все же она иная. Девушка, что переписала чужую судьбу и подарила какой-никакой счастливый финал светлой душе, что умерла так рано. Лале смотрит на Лайю с витража в церквушке барона Шотета, лицо застыло в благочестивой покорности. «Я решила, что буду счастлива ради тебя», — говорит ей Лайя. Солнце плавит лучами витражное стекло, ослепляя радужными бликами. Лале умерла от оспы в монастыре много веков назад, Лайя Бернелл живет в Стамбуле вместе с мужем и реставрирует картины: история переписана с черновика на чистовик, все живут долго и счастливо, но почему на душе так муторно? Порой ей кажется, что все происходящее призрачно, что где-то есть другая реальность, в которую она, Лайя, так и не смогла прорваться. Иногда она сомневается, не сходит ли с ума, и тогда достает доказательства: открытки от Сандры, Аслана и Влада, на обороте пожелания счастья и долгих лет жизни. Она хочет кинуться к каждому из своих друзей и узнать, снится ли им Эдирне сейчас, когда мир уже не нужно спасать. Ноэ все понимает, он всегда понимал ее лучше всех. Тихо проводит рукой по ее лицу: «Не мучай себя, детеныш». Окончания слов тонут в рокоте Босфора. Часы бьют четыре, Лайя выходит на улицу. Раскаленный воздух облепляет тело горячей простыней, противно липнет к ногам, асфальт приминается под сандалиями подушкой. Ветер поднимает песок, щиплет глаза. Жестокая восточная сказка, ставшая былью. Лайя злится: она не любит толпу, шум рынка, резкие запахи кожи и пряностей, но упорно прокладывает себе дорогу в людском потоке к палаткам с корицей и кардамоном. Очередь перед ней едва движется, и бессмысленный гнев затопляет сердечко Лайи, пока неожиданно поднявшийся ласковый ветер не остужает ее раздражение. Лайя поднимает голову, рассматривает каменную мостовую. «Здравствуй, — думает она с нежностью, — ну вот и ты». Мехмед смотрит на нее истертыми ступенями на набережной и обточенными временем камнями башенных стен. Лайя знает: он незримо сопровождает ее, куда бы она ни отправилась — вечный добрый хранитель старого города, вечный же его пленник. Теплый ветер — знак: не сердись, все будет хорошо. Очередь внезапно заканчивается, продавец уступает Лайе почти половину стоимости специй и сладостей. «Спасибо», — шепчет Лайя одними губами в пустоту. Мехмед ее слышит, взметает победные облачка пыли над набережной. На закате она снова придет сюда, встанет лицом к крепостным стенам Румели и будет ждать. За полчаса до заката на зубцах башни появится фигура в плаще, взмахнет рукой, расцвечивая стамбульское небо россыпью цветных всполохов. «Это — для тебя, — поймет Лайя, — все, что ты сейчас увидишь — для тебя». Она снова постарается не заплакать. В первый год после избавления от Мефиса она поднялась на крепостную стену. Мехмед уже ждал ее. Посмотрел на нее тяжело и хмуро, сказал только два слова: «Не приходи». Она сделала свой выбор, так зачем же мучить себя и его. В этот раз Лайя послушалась Мехмеда. Лале не выбрала его, через всю жизнь пронесла первую подростковую привязанность к человеку, о котором почти ничего толком не знала, а Лайя почему-то посчитала, что должна завершить путь своей предшественницы и подарить той счастливый финал. Счастливый ли? Она возвращается домой, кардамон и корица занимают свое место на полке. Эзель обнимает жену, она смотрит поверх его плеча на Босфор за окном. До заката остается еще немного времени. «Не смотри на часы, — приказывает себе Лайя мысленно, — не смотри на часы». Их время еще не вышло.