Трезвость — не порок, а отчисление — не приговор

— Шах тебе, Альбус, — хрипло говорю, двигая слоновью кость по засаленной доске. — Зря стараешься, Геллерт. Конь на е5, — вздохнул Дамблдор, подперев щеку рукой. В серой сырости Нурменгарда время текло как засохшее зелье: густо, тяжело и с привкусом мха. За решётками камер было две главные радости — обед и унижение Альбуса в шахматах. Дамблдор приходил по четвергам. Иногда с тортом. Иногда — без. Это уже как повезёт. — Вот ты всегда такой серьёзный, — лениво замечаю, щёлкая пальцем по доске, словно проверяя, не оживёт ли ферзь. — А ведь в юности мы были глупыми. Весёлыми. И… легко воспламеняемыми. — Это ты о себе, надеюсь? — Разумеется, о себе. Хотя ты тоже однажды напился сливочного пунша и пошёл читать "Песнь о Костяном Властителе" на лавочке перед мадам Прустит, в одних носках и галстуке. Надеюсь, фото у неё ещё хранятся. Для потомков. — Вернёмся к шахматам, — резко сказал Альбус. Он знал, когда проигрывает. Особенно в аргументах. — Вот интересно, — начинаю с ленивой ухмылкой на лице. — Ты же знаешь, за что меня выгнали из Дурмстранга? — Ну, официально — за тёмные эксперименты и пропаганду запрещённой магии… — Ха! — выкрикиваю так, что с потолка слегка сыпется пыль. — До сих пор не верят, за что выгнали. Придумывают про символизм, древние руны, влияние Даров Смерти. А всё было куда проще. И… хм… пьянее. Альбус приподнял бровь. — Это надо рассказать.

***

— Всё началось в Дурмстранге, конечно. Где ж ещё? Школа, пропитанная дисциплиной, страхом и перегаром профессоров. В тот вечер мы отмечали День основания. Традиция — выпить столько, сколько тебе лет. Мне тогда было семнадцать. А у Михая из четвёртого курса была фляжка с чем-то, что он назвал "зелье мужества". По вкусу — как если бы метла прокисла. После шестнадцатого глотка я почувствовал себя Бабой Ягой на пенсии: летаю, но смысла не вижу. И тут началось. Спор. С Сигизмундом Форхаймом, ублюдком с лицом как у каменной горгульи и мозгами как у подушки. Он утверждает, что я только болтаю о великих идеях, но на деле ничего не делаю. А я, разумеется, не мог это стерпеть. — Выбей символ Даров Смерти на южной стене школы, — говорит. — Если ты такой весь из себя реформатор. — Да с радостью! — отвечаю. — Прямо сейчас! Где твоя палочка, Сиги? Через десять минут я стоял у стены, мимо меня проходил охранник, но он был занят обсуждением политики с портретом директора 1798 года. Я взмахнул палочкой, шепнул пару рун, и на каменной кладке проявился треугольник, круг и прямая. Символ Даров Смерти — мой личный герб, мой лейбл, моя философия. Очень тонкая и очень пьяная работа. И тут её голос. — Monsieur Grindy, вы в курсе, что сейчас полночь? Я обернулся и увидел её — мадам Селестина Вульф, преподаватель зельеварения, двадцать три года, наследница династии аптекарей и внучка самого Бальтазара Вульфа, того самого, что изобрёл инфузию крови саламандры. Она была молода, амбициозна и, как оказалось, весьма любопытна до студентов с творческим подходом к дисциплине. Что было дальше — пусть останется между мной, её кабинетом и фактом, что на следующее утро у меня не было галстука, а на шее был отпечаток, подозрительно похожий на поцелуй. А ещё — вызов к директору. — Вы выбили запрещённый символ, Гриндевальд, — сказал он. — Признавайтесь, это символ черной магии? — Это философский знак, — отвечаю. — О вечной жизни и примате воли. — Не врите. У нас есть свидетели, что вы провели ночь в женском корпусе. С мадам Вульф. — Я был дезориентирован. Возможно, искал библиотеку. — В полночь? — Я человек идеи. Она приходит неожиданно. Он отложил перо, вздохнул и сказал: "Вы — позор школы, Гриндевальд. Мы вас исключаем." — За символ? — За всё в комплексе. Но в основном — за мадам Вульф. Так я и покинул Дурмстранг, не доучившись, но с богатым багажом: метафизикой, символикой и... любопытным опытом. А теперь сижу в башне, кручу ферзя между пальцами и смотрю, как Альбус задумчиво щёлкает ладонью по шахматной доске. — И всё-таки, — говорит он, — ты хочешь сказать, что твоя тёмная карьера началась просто с перепоя и любовной интрижки? — А ты как думал? Что меня изгнали за великую философию? За идею нового мира? Я смеюсь. — Нет, друг мой. Просто я тогда выпил излишнего. И выбил символ. И был… чертовски обаятелен. Альбус криво улыбается и говорит: — Всё же, символизм Даров Смерти не случайность. Это ведь стало твоей философией. — Конечно стало, — отвечаю. — Но изначально это был просто красивый узор, чтобы Сиги заткнулся. Мы сидим. Играем. И в башне на миг становится тепло. Как в ту ночь, когда я стоял у стены Дурмстранга, пьяный, юный и — честно говоря — довольно глупый.