watch old movies and cry

      — Я не купил молока, — говорит Хаус кухонному гарнитуру, потому что боится смотреть ниже. Тот шипит, и на плите что-то бурно шевелится, и движения рук в закатанных рукавах смешной пижамы — хирургические. Ха.       — Ничего страшного, милый.       Как будто они женаты двадцать пять лет, и это не толстый слой иронии. Как будто холостое существование одного хронически больного скепсисом доктора закончилось где-то на третьем курсе, а дальше — идиллия, «милый, ужин на плите» и серии древних комедий по вечерам.       — Это что за итальянская минутка в нашем гастрономическом репертуаре, — бормочет он, заглядывая Уилсону за плечо.       — О, нет, — конечно, ну конечно, — иди сюда, куда ты собрался.       Вокруг талии плющом вьются руки, следующий вдох Хаус делает у горячей шеи, пока жалеет, что вообще в какой-то момент с этим ужасным человеком вздумал подружиться. Что это, феттучини альфредо? Тальятелле?       — Собрался переодеться, но куда важнее — то, чего я делать не собирался. Обниматься.       — Поворчи, — улыбается Уилсон, — может, легче перенесешь этот жуткий факт.       Все-таки феттучини, бессовестный. Запомнил.       — Как-нибудь обреку тебя на тактильную депривацию и буду наблюдать за твоими страданиями.       — Хочешь вернуть долг, потому что я ежедневно наблюдаю твою болезненную зависимость от викодина? — говорит Уилсон, и теперь это звучит как персональный ад эмпата. — Это… не мне надо, знаешь. Мне тоже, но ты нуждаешься в объятиях больше, чем можешь сам себе в этом признаться. А мне не жалко, потому что я тебя…       — О, нет, от меня страшно несет хлоркой, я побежал. Не могу больше осознанно портить идеальный романтический вечер.       «Я знаю», — хочется сказать.       «И я тебя. И я нуждаюсь в этой фразе больше, чем могу признать».       Вода — кипяток, зеркала опять в конденсате, но это — знакомо, понятно, это — не «попроси у Кадди уйти пораньше, устроим тебе экспериментальную терапию». И не феттучини. Это просто горячая вода.       Горячая вода снижает болевые спазмы без привыкания, эмоциональной привязанности и сентиментальной чепухи. Никакой экспериментальной терапии.       — Не могу понять, что на тебя нашло, — бормочет Хаус, облокачиваясь на столешницу — домашняя футболка намокает у поясницы: разлитая вода, хирургическая ошибка. Дважды ха. — По-моему, мы сошлись на том, что «друг» с финского — это хромой наглец. И ты обычно не готовишь.       — Я люблю людей, даже если иногда они неприлично наглеют, — просто отвечает Уилсон, — и если бы я мог что-то сделать с твоей хромотой, я бы давно уже это сделал. И запретил всем аптекам в Нью-Джерси продавать доктору Хаусу обезболивающие.       — Я бы съездил в Нью-Йорк.       — Сейчас останешься без ужина, — безмятежно отзывается он, и помешивание плавленного сыра в готовой пасте ощущается гипнотическим. — Поставь тарелки. Справа от тебя полка, там бокалы. Вино на столе.       — Мы что, как цивилизованные люди собираемся использовать бокалы? Я надеялся пить из горла и рыдать тебе в плечо.       Уилсон отмахивается от него кухонным полотенцем:       — Это после напитков покрепче, мистер романтика. Возьми штопор из ящика.       Джон Леннон откуда-то тянет «And I love her», и только сейчас становится ясно, что из проигрывателя — тепло, звук как из живой реликвии.       — Из нас двоих только у тебя есть виниловые пластинки Битлз, — говорит он, разливая вино из пафосной бутылки по бокалам.       — Это не романтика, — Уилсон тушит огонь; от феттучини к вытяжке поднимается пар, и даже равнодушие к еде под воздействием голода превращается в предвкушение, — это хороший музыкальный вкус. И мой любимый их альбом.       Вместе со временем по залу течет лирика «A Hard Day’s Night». Хочется пошутить, что это отвратительно ванильно в каком угодно контексте, но вечер кажется сюрреалистичным, мозаикой из разных «слишком».       Нога почему-то затихает, и где-то между обсуждением Пола Маккартни и третьим бокалом калифорнийского каберне они оказываются на диване.       — Ну что, «Остров сокровищ»? «Мэри Поппинс»? Что-то посовременнее?       — «Энни Холл», — бурчит Хаус в шутку.       Уилсон не смеется. Может быть, потому что у него находится целый склад DVD с фильмами Вуди Аллена, а его острый на язык коллега не находит в себе сил придумать по этому поводу ироничный комментарий.       — Как там с плечом и рыданиями? — спрашивает он, и теперь это совсем, совсем-совсем не смешно.       Пытаясь зацепиться за ощущение теплого бока под пальцами, Хаус непроизвольно запускает в мозгу цепь мыслей, приводящую его в гораздо больший раздрай, чем ретро-романтика.       — Это нога, — шепчет он.       Глаза жжет — это не стыдно, было бы глупостью завернуть это в одну эмоцию, это…       — Это не нога, — мягко говорит Уилсон и гладит его по голове, совершенно не спасая ситуацию. — Это сердце.       Он плачет на шутке про пятнадцать лет у психоаналитика.