Враги идеи

***

— Зовите его. —Голос Николая твёрд, как клинок. Без эмоций, без желания. Просто дело. Просто ещё одна заноза, которую пора вынуть.       Лермонтов входит чеканя шаг, как по собственному приговору. Мундир сидит безупречно. Взгляд бесстыдно прямой. Почтение на минимуме. Дерзость как легкий аромат — ощутим, но неуловим. — Ваше Величество, — короткий кивок. —Вы желали увидеть меня?       Император не смотрит сразу. Взгляд уходит в окно, как будто там — что-то более достойное внимания, чем человек, что вошёл. — Да. Садитесь. — Я предпочитаю стоя. Меньше зависимости. — Значит, как обычно, — отвечает монарх холодно, почти устало. —Вы намерены вести себя вызывающе? — Нет, Ваше Величество. Я намерен вести себя честно. Это, насколько мне известно, пока не запрещено? — Пока что, - шепчет Романов.       Легкая пауза. Словно ветер прошёл между строк.Николай берёт в руки лист с аккуратным почерком. — "Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда — всё молчи!.. " Узнаете, Михаил Юрьевич? — Да. Мои строки. Полагаю, они задели? — Вы нападаете на порядок. На Империю. На то, что скрепляет страну. — Я пишу о том, что вижу. А вижу — гниль. Значит, пусть пахнет правдой. Император медленно кладёт письмо на стол. Пальцы сжаты в замок, как решётка.Он всё ещё спокоен, но в этом спокойствии — угроза шторма. — Вы слишком много себе позволяете. Пушкин... знал меру. Пушкин уважал Россию. — Пушкин? Он Вам верил. А я не верю.       Николай встаёт. Тихо, словно ожившая статуя. Подходит ближе. В воздухе напряжение, как перед ударом молнии. — Осторожней, Михаил Юрьевич. Я терплю Вас потому, что во мне ещё осталась жалость. Но Вы искушаете зверя, что спит под мундиром.       Поэт улыбается.Тонко.Бросающе. — А я думал, Вы и есть зверь, Ваше Величество. Просто приученный к трону.       Хлопок.       Щека Лермонтова отзывается жаром. Пощёчина. Отточенная, как самодержавная подпись.       Собеседник не отступает. Только взгляд становится темнее. — Ты.... смеешь смотреть на меня, как на равного? Глупец с пером вместо меча.       Он хватает его за ворот, рвёт пуговицу. Приближает к себе, будто хочет вдавить его взглядом в пол. — Серьёзно считаешь, что можешь учить меня жизни, жалкий скоморох? Лермонтов дышит тяжело, но не гнётся. — Лучше быть жалким скоморхом, чем придворным псом. — Слова сжигаются, Михаил Юрьевич! — Вы сожжёте меня? — Я раздавлю тебя. Не как поэта как мятежника. Я вырву твоё имя из памяти. Ты будешь жить только в пыли сапог. — Но не в Вашей.       Романов медленно отпускает мундир поэта. Идёт к столу. Берёт письмо. Медленно, цленаправленно рвёт. — Отправить. В ссылку. Немедленно. - монарх чеканит слова. — Пускай пишет там. Ветру. Себе. Могиле.       Лермонтов отходит к двери. Он бледен. Но глаза его — светятся. Так, как может светиться только тот, кто не боится смерти. — Я и в могиле скажу правду. А Вы — будете живым молчанием.       Дверь хлопает. Его уводят и Император остаётся один. С куском бумаги в руке. И с чем-то жгучим в груди, что не гаснет.

Никогда.