Часть 1
1 июня 2025 г., 15:12
Если бы вы спросили Ивана, за что он так сильно любит Тилла, ему, возможно, понадобилось бы время, чтобы ответить. Не потому, что ему нечего сказать — напротив, потому что он пытался бы найти слова, чтобы выразить нечто невыразимое, неосязаемое, чем стала его любовь. Неизмеримая и прочная, она пульсирует в его груди, как пульсар, как нейтронная звезда, вращающаяся в такт его учащённому сердцебиению каждый раз, когда он видит Тилла.
В конце концов он, возможно, сказал бы что-то вроде: “то, как он выглядит, когда играет музыку” или “он никогда не сдаётся, когда упрямится — он словно солнце”.
Ни один из этих образов не смог бы передать всю глубину чувств.
Возможно, именно поэтому окружающим так долго не удавалось понять, что происходит.
Чтобы вырастить цветок, сперва нужно найти подходящую почву, и это важно, ведь у каждого растения свои требования.
Первый лепесток был белым, ложкообразной формы. Иван долго смотрел на невинный лепесток, лежащий в центре его ладони, казалось, целую вечность. Снаружи утренняя мгла постепенно уступала место восходящему солнцу. Но его взгляд по-прежнему был прикован к этому единственному лепестку, а большой палец бережно скользил по бархатистой поверхности с благоговением, которое он сам не мог объяснить. Первый шаг в садоводстве — это подбор подходящей почвы. Это решающий этап, ведь каждое растение процветает при определённых условиях. Для первого цветка, который расцвёл у Ивана, этой почвой стали почти вся жизнь, наполненная общим смехом, молчаливым пониманием и непоколебимой поддержкой. Это были бесчисленные ночи, проведённые в разговорах допоздна, когда единственным свидетелем была луна. Это были их мечты и тревоги, обнажённые под покровом ночи. Белый лепесток, что поднялся у него в горле, был безмолвным свидетельством богатой почвы, которую он взрастил. Лепесток ромашки был чист, как первые лучи рассвета, пробивающиеся сквозь его окно. — Ромашка, — произнёс он. — Невинность, верная любовь, чистота, ‘Я никогда не расскажу.’***
Чтобы вырастить цветок, следующим необходимым элементом становятся температура и уровень влаги. У каждого семени есть свои особые условия, чтобы прорасти.
Даже с идеальной почвой цветку нужно нечто большее, чем просто основа, чтобы расцвести. Температура и вода — питающие элементы, которые побуждают семя пробудиться от дремоты к жизни. Теперь Иван понимал это гораздо глубже. Белый лепесток был спрятан в коробке в его письменном столе. Он не мог заставить себя выбросить его. Его любовь к Тиллу не была чем-то статичным; это был не один-единственный хрупкий лепесток. Это был целый лес диких цветов, пыльца и семена которого разносились каждым совместным моментом, каждой внутренней шуткой, каждым украдкой брошенным взглядом. Тёплый смех Тилла, то, как его глаза морщились от веселья — всё это было катализатором, побуждавшим семена прорастать. Каждый раз, когда Тилл делился с ним тайной, каждый раз, когда они допоздна спорили о песне, каждая игривая перепалка за кухонным столом — всё это было словно ещё одна капля воды для жаждущего семени. Он жаждал счастья Тилла, как пересохшее растение жаждет дождя. Он хотел купаться в мягком тепле его улыбки, утопать в утешении его заботы — даже если ради этого ему приходилось лелеять то, что медленно разрушало его. Это был жестокий парадокс, эта его любовь. Прекрасный, удушающий сад, выращенный из украденных мгновений и невысказанных желаний. Чем сильнее Тилл расцветал, тем больше Иван его любил. Чем больше он любил, тем сильнее увядал сам. Вскоре к ромашкам присоединились красные, сердцевидные лепестки. Иван стоял над раковиной в ванной, проводя пальцем по краю лепестка с грустью и странной, горько-сладкой нежностью. — Иван, мы опоздаем! — крикнул Тилл от входной двери, его голос звучал с добродушным раздражением. Иван спрятал красный лепесток в ящик, а ромашки бросил в унитаз и смыл. ‘Красные камелии’, — вспомнил он, когда они шли по улице. — ‘Глубокое желание, романтическая любовь, ‘Ты — пламя в моём сердце’’.***
Саженец — хрупкий, за ним нужно ухаживать с особой заботой. Однако некоторые растения требуют гораздо больше внимания, чем другие. Например, иксора — капризна: изменения во влажности почвы могут быть для неё губительными.
В фоновом режиме шел фильм, голоса звучали как гул на краю сознания. Иван был куда больше сосредоточен на тепле, исходящем от Тилла, чем на мелькающих на экране кадрах. Тилл, который обычно полностью погружался в любой фильм, время от времени поглядывал на свой телефон, и лёгкая, игривая улыбка гуляла по уголкам его губ. Каждый раз в груди Ивана вспыхивал резкий, горько-сладкий укол. Он пытался это игнорировать, глубже вжимаясь в диван, чувствуя, как грубая ткань царапает щеку. Запах одеколона Тилла — чистый, холодный аромат соснового леса в начале зимы — заполнял все его чувства. Это должно было успокаивать, становиться якорем в водовороте эмоций, крутящихся в животе. Но вместо этого это стало спусковым крючком. Из его горла вырвался сухой, надсадный кашель. Тилл поднял взгляд, и в его глазах игривость сменилась тревогой. — Всё в порядке? — спросил он, откладывая телефон на журнальный столик. Иван натянуто улыбнулся, сглатывая металлический привкус во рту. — Просто першит, — соврал он хриплым голосом. Взгляд Тилла сузился, в нём ясно читалась настороженность. Он знал Ивана слишком хорошо, и ложь повисла в воздухе тяжёлым грузом. Тилл придвинулся ближе, чтобы потрогать лоб Ивана, и волна тепла захлестнула того с головой. Его дыхание сбилось, и знакомое давление сжало грудь. Но на этот раз он знал — это не просто лепесток или два. Он с трудом сглотнул, пытаясь отсрочить неизбежное. Тилл остановился, нахмурив брови, заметив, как глаза Ивана на секунду расширились. А потом он улыбнулся — искренне, с такой болью и нежностью, что у Ивана перехватило дыхание. — У тебя жар, — пожурил Тилл, ласково коснувшись его щеки. Это прикосновение, эта нежная улыбка — всё, как будто плотина, которую он так старательно сдерживал, наконец прорвалась. Давление в груди стало невыносимым, и кашель снова поднялся к горлу. Он резко наклонился вперёд, вцепившись в подлокотник, чтобы не упасть, когда попытался встать, но перед глазами всё поплыло. Глухой, срывающийся вдох прорвал тишину комнаты, когда Иван согнулся пополам, закашлявшись в ладонь. Тилл тут же оказался рядом, нежно растирая ему спину с обеспокоенным выражением лица. Но на этот раз, когда Иван отстранился, в его руках были лепестки, усеянные красными пятнами — цвет был слишком ярким на фоне его бледной кожи. Улыбка Тилла исчезла, её сменила нарастающая паника, отражающая страх, терзающий Ивана изнутри. Он с ужасом наблюдал, как Иван снова согнулся пополам, в приступе кашля, и лепестки, вырванные этим усилием, упали на пол у их ног — влажные, яркие, пугающе настоящие. Воздух в комнате стал тяжелым, напряжённым — сильнее любого драматического момента в фильме, что всё ещё шёл на фоне. Голос Тилла, когда он наконец заговорил, был хриплым шепотом: — Иван? Дыхание застряло у него в горле. Мысли метались в панике, пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение. Может, это странная отсроченная аллергическая реакция на что-то, что Иван съел? Но в глубине души он уже знал — всё куда хуже. — Иван, — прохрипел он, едва слышно. Страх в его глазах отражал нарастающую панику, распускавшуюся в груди Ивана. Иван попытался выдавить слабую улыбку, металлический привкус крови жёг язык. — Просто кашель, — прохрипел он, пытаясь преуменьшить серьёзность происходящего. Он не мог вынести, если страх Тилла превратится в жалость, не мог смотреть, как в его глазах появляется понимание. Но Тилл не дал себя обмануть. Его взгляд скользнул по белым, красным и фиолетовым лепесткам, затем снова вернулся к лицу Ивана. Осознание нахлынуло медленно, но неотвратимо, пугающе. В памяти всплыли истории о болезни Ханахаки. Воздух стал густым, тяжёлым от невысказанного. Рука Тилла дрожала, когда он протянул её вперёд и убрал прядь волос со лба Ивана. Его прикосновение было лёгким, осторожным, словно он боялся сломать то, что уже было треснувшим. — Кто? — голос Тилла едва звучал. — Кто это, Иван? Вопрос повис в воздухе. Стыд вспыхнул на щеках Ивана, контрастируя с ледяным ужасом, свернувшимся в его груди. Горло сжалось — не только от цветов, рвущихся вверх по трахее, но и от тяжести вопроса Тилла. Каждый хриплый вдох будто шлифовал его воспалённые голосовые связки наждачной бумагой. — Это... — начал он, но запнулся. Признание застряло в горле, как ещё один распускающийся лепесток. В глазах Тилла что-то мелькнуло. — Иван, пожалуйста, — умолял он, голос его дрогнул. — Просто скажи мне. Мы что-нибудь придумаем, этот человек может полюбить тебя в ответ, с тобой всё будет хорошо... Отчаяние в голосе Тилла, обнажённое и беззащитное, пронзило Ивана новой волной боли. Ему хотелось больше всего на свете признаться, раскрыть сердце, дать Тиллу понять. Но слова не покидали его губ. На телевизоре продолжал идти фильм — равнодушный фон трагедии, разворачивающейся в гостиной, которую они вместе украшали. Тишина тянулась, тяжёлая и душная, нарушаемая лишь хриплым дыханием Ивана и сдерживаемыми приступами кашля. Наконец, плечи Тилла поникли, из его лица ушла последняя надежда. — Неважно, — прохрипел он, голос его стал горьким. — Какая разница, кто это, правда? Он резко развернулся, его быстрые шаги увели его к двери спальни. — Видимо, даже смерть недостаточна, чтобы ты мне сказал. Хлопок двери прозвучал как выстрел в повисшей тишине. Иван опустился обратно на диван, и отголосок горьких слов Тилла давил на него не менее тяжело, чем сама болезнь Ханахаки. Слёзы наполнили глаза, размывая ярко-красные пятна на ладони. Этого не должно было случиться. Он не хотел, чтобы Тилл чувствовал себя так. Дрожащей рукой он разжал ладонь и посмотрел на новый цветок. В отличие от белой ромашки и алых камелий, этот был крошечным фиолетовым бутоном, с мелкими, изящно заострёнными лепестками. Это был ещё один цветок, который он хорошо знал. — Вереск, — прохрипел он в пустую комнату. — Восхищение, красота, одиночество.***
У каждого растения — свой график роста. Не все будут цвести каждый год, и это нормально! Важно быть терпеливым со своими растениями — иногда есть причина, которую ты не можешь заметить, но именно она мешает им расцвести. Так что набирайся терпения, следи за влажностью почвы и качеством освещения и помни: не поливай слишком много!!!
Прошла неделя в мучительно растянутой череде натянутых молчаний и украдкой брошенных взглядов. Иван проводил дни, утопая в саможалости и приторной сладости ромашек, камелий и вереска, распускающихся у него в лёгких, мешающих дышать. Каждый кашель приносил новую волну белых, красных и сиреневых лепестков — постоянное напоминание о любви, которой у него не было. Однажды вечером Тилл вернулся домой с решимостью, пылающей в глазах. Он сел рядом с Иваном на диван, сжимая в руках стопку бумаг. — Иван, — начал он твёрдо, — если ты не хочешь говорить, кто это, хорошо. Но просто выслушай меня, ладно? Сердце Ивана сжалось, но он медленно кивнул — он не мог отказать Тиллу ни в чём. Тилл положил бумаги на журнальный столик, их шелест разрезал напряжённую тишину. — Я кое-что изучил, — продолжил он. — Существуют способы справиться с Ханахаки. Химическое лечение, даже операция... — Его голос затих, взгляд выискивал что-то на лице Ивана. В глазах Тилла мерцала надежда — хрупкое пламя, которое вот-вот могло погаснуть от ответа Ивана. — Это не имеет значения, — прохрипел Иван, и новый приступ кашля прорвался сквозь его горло. Лепестки и кровь снова наполнили его ладонь, пока он пытался прочистить дыхательные пути. — Как это — "не имеет значения"? — спросил Тилл, продолжая тереть ему спину и протягивая бутылку воды. — Даже если я сделаю операцию, — пояснил Иван хриплым голосом, — это не изменит моих чувств. Моя... любовь, она никуда не исчезнет. — Но как ты можешь просто сдаться? — голос Тилла задрожал от раздражения. — Как ты можешь быть так уверен, не попытавшись? Иван долго смотрел ему в глаза, прежде чем тяжело вздохнул и раскрыл ладонь, показывая лепестки внутри. Он поднял один — алый лепесток дрожал между его пальцами. — Посмотри, — произнёс он, показывая Тиллу. — Красные камелии — это глубокое желание, романтическая любовь, "Ты — пламя в моём сердце". — Он провёл большим пальцем по бархатистой поверхности лепестка, а затем отпустил его и поднял крошечный белый лепесток. — Ромашки — это невинность, верная любовь, чистота... — Иван хрипло усмехнулся. — И "Я никогда не скажу". Крошечный фиолетовый бутон. — Вереск, — прошептал он. — Используется, чтобы передать восхищение, красоту и одиночество. Он задержал взгляд на новом цветке. Такой же маленький, как и вереск, но эти были абсолютно белыми. — А самые новые... гипсофилы. Надежда, невинность, вечная любовь. Он поднял глаза от окровавленных лепестков, лежащих в его ладони, и встретился взглядом с Тиллом. — Ты ведь понимаешь, да? — Еще один беззвучный смешок, прозвучавший скорее как осколки стекла в горле, чем как хоть что-то похожее на юмор. — Я не могу не любить этого человека. Челюсть Тилла сжалась, в глазах бушевала буря противоречивых чувств. Он понимал — на каком-то уровне — насколько глубока любовь Ивана. Но всё же мысль о том, что он может его потерять, о том, как он медленно увядает, была невыносима. Он посмотрел на запятнанные кровью цветы, и его взгляд стал холоднее. — Оно того стоит? — спросил он, выражение лица искажено болью и раздражением. — Этот человек действительно того стоит? — Его голос был низким, в нем звучала тихая, пугающая отчаянность, от которой по позвоночнику Ивана побежали мурашки. — Умирать вот так, ради кого-то, чьего имени ты даже не называешь? Этот вопрос повис в воздухе тяжёлым обвинением, несмотря на мягкость интонации. Молчаливое, рефлекторное «всегда» жгло его горло вместе с лепестками. Тилл крепче сжал его руку, костяшки пальцев побелели. — Кто это, Иван? — взмолился он, голос дрожал от еле сдерживаемых эмоций. — Ради кого ты готов отдать свою жизнь? Иван промолчал. Этот вопрос был словно жестокий поворот ножа. Он не мог заставить себя произнести эти слова. Раздражение Тилла накипало, а затем взорвалось. Он резко выдернул руку, голос его сорвался на крик: — Черт возьми, Иван! Почему ты не понимаешь? Это не только про тебя! Это касается твоей семьи, твоих друзей! Ты хоть представляешь, каково это — смотреть, как ты угасаешь, зная, что всё из-за кого-то, чьего имени ты даже не называешь? Кто, очевидно, тебя не достоин! Как ты объяснишь это Суа, своим родителям? Как себя почувствует тот, кого ты до сих пор пытаешься защитить, когда узнает, что ты умер из-за этого? Иван вздрогнул от его слов, словно удар под дых. Но даже перед лицом ярости Тилла он не смог нарушить молчание. Тилл, казалось, сдулся, его злость сменилась глубокой, пронизывающей тоской. Он опустился обратно на диван, провел рукой по волосам, пальцы дрожали. — Это кто-то, кого я знаю? — спросил он, едва слышно. Молчание Ивана стало ответом. Тилл выдал безрадостный смешок, лишенный малейшего следа веселья. — Конечно, — пробормотал он, качая головой. — Это кто-то, у кого уже есть отношения? Поэтому ты ничего не говоришь? Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как правда, от которой Иван изо всех сил пытался убежать. Стыд обжег его сильнее, чем металлический привкус крови. Он опустил взгляд на ладонь, где белизна нового цветка была перепачкана его кровью. Слова Тилла, пропитанные болью, отражающие его собственную, наконец сломали плотину, сдерживавшую признание. — Это ты, Тилл, — прошептал Иван, слова едва были слышны. Он приготовился к худшему — к жалости, отвращению, ненависти. Вместо этого — тишина. Такая оглушающая, что звенело в ушах. Прошло несколько минут, прежде чем Иван оторвал взгляд от своих рук. Тилл смотрел на него, потрясённый, с выражением ужаса на лице. Вдруг он резко подался вперёд, схватив Ивана за плечи дрожащими руками. — Иван, — прохрипел он, голос срывался от эмоций. — Но... я тоже тебя люблю. Правда. Ты так важен для меня, как я мог бы не— Иван посмотрел на него с болью, запечатлённой в каждом изгибе лица, с глазами, полными обречённости, которая разрывала Тиллу сердце. — Я знаю, — сказал он почти беззвучно. — Но это должна быть романтическая любовь, Тилл. Только такая может вылечить Ханахаки.***
Одна из вещей, которую садоводы часто забывают учитывать — это пространство для корней. Многие растения развивают обширную корневую систему, и важно дать им достаточно места, чтобы они могли расти.
Голос Тилла был таким тихим, что Иван едва расслышал его: — Прости меня. Губы Ивана приоткрылись, чтобы сказать что-то в ответ, но горло было словно обожжено, и каждый вдох причинял боль. Вместо слов он лишь сильнее сжал пальцы Тилла, пока изо всех сил пытался дышать между приступами кашля. Его лучший друг был рядом, поддерживал его, похлопывая по спине, пока Иван снова и снова извергал в мусорное ведро цветы, перемешанные с желчью. Иван считает, что это — худшее. Знать. Он знает — ощущает каждой клеткой, — что Тилл хочет помочь. Что Тилл хочет полюбить Ивана так, как тому нужно, чтобы выжить. Но заставить себя любить невозможно. Это знание отражается в измождённых глазах Тилла — Иван видит в них беспомощность, иррациональное желание исправить то, что не поддаётся починке. Тилл хочет любить его в ответ — Иван чувствует это в отчаянии, прилипшем к каждому прикосновению, в том, как взгляд Тилла задерживается дольше, чем нужно. Сейчас Тилл постоянно рядом, почти не отходит, будто надеется разжечь искру и взрастить из неё пламя, но всё ещё боится подойти слишком близко — чтобы не вызвать новый приступ кашля, ещё одну охапку окровавленных лепестков. Тилл хочет... но любовь — не кран, который можно просто открыть и закрыть. Это упрямое течение, уносящее туда, куда ты, возможно, идти не хочешь. А Ивана уже давно унесло вглубь, туда, куда Тилл не может за ним последовать. Несправедливость всего этого грозит утопить их обоих — это удушающее одиночество на фоне такой преданности и близости. Иван пытается улыбнуться, но выходит слишком горько и мимолётно. Это не вина Тилла. Не его собственная вина. Но осознание этого почти не глушит отчаяния, которое распускается каждым новым лепестком, вырвавшимся из лёгких. Нельзя заставить себя влюбиться. И Иван не хотел бы любви от Тилла как долга, как пустого эха той любви, которую он жаждал. Это было бы нечестно. Это не было бы великой историей любви. Это не было бы тем страстным, всепоглощающим чувством, которое породило эти цветы с самого начала. Очередной приступ кашля поднимается из глубины, и все мысли Ивана сменяются ощущением, как лепестки неприятно скользят в горле. Он снова сжимается над мусорным ведром. Когда кашель наконец стихает, он остаётся лежать на полу, задыхаясь, рядом с кроватью, с которой упал не больше десяти минут назад. Слёзы наворачиваются на глаза Тилла, он притягивает Ивана к себе, утыкаясь лицом в его плечо. Его голос полон горя, каждое слово — сдавленный всхлип. — Прости... — повторяет он, слова глухо звучат сквозь рубашку Ивана. — Это моя вина. Я должен был понять раньше. Я должен был... Иван слабо поднимает руку и гладит Тилла по волосам, пытаясь его утешить. — Всё в порядке, Тилл, — хрипит он, едва слышно. — Это не твоя вина. Я не хочу, чтобы ты заставлял себя чувствовать то, чего нет. — Но я же что-то чувствую! — восклицает Тилл, всхлипывая. — Я люблю тебя, Иван. Правда. Но... — его голос срывается, — это не та любовь, которая может тебя спасти. — Он чуть отстраняется, глаза отчаянно ищут ответ на лице Ивана. — Я не хочу, чтобы ты умер. Пожалуйста... Я ещё могу попробовать, ещё не поздно. Иван слабо улыбается и, собрав остатки сил, обнимает его. Его губы легко касаются щеки Тилла. — Я тоже не хочу тебя покидать, Тилл. Но даже если ты сделаешь всё возможное... этого может быть недостаточно. Эта болезнь... она упрямая. Я чувствую это. Ей нужна очень особенная любовь, чтобы расцвести в обратную сторону. Слёзы катятся по лицу Тилла, смешиваясь с пятнами крови на его рубашке. — Я сделаю что угодно, — умоляет он, голос сорван отчаянием. — Всё, только останься. Пожалуйста, не сдавайся. Не сдавайся ради меня. Иван закрывает глаза, ощущая, как вся ситуация ложится на его согбенные плечи, словно погребальный саван. Он бы ни за что не променял эту любовь, этот опыт. Это был дар, даже если с жестоким оттенком. — Я не сдамся, Тилл, — шепчет он, едва слышно. — И надеюсь, ты тоже не откажешься от возможности найти свою собственную любовь. Ту, что будет взаимной... даже если она будет не со мной. Тёмные круги под глазами Тилла становились всё глубже с каждым днём, пока он продолжал отчаянно искать другой выход, но Иван не мог об этом жалеть. Не тогда, когда он наконец узнал, что значит любить так сильно, так безоглядно. Когда чужая маленькая радость становится настолько важной, что озаряет весь твой день. Он бы не променял это чувство — то, как сердце замирало при одной мысли о Тилле. Это была жестокая судьба, история, обречённая на трагедию. Но даже сквозь разбитое сердце — это была любовь, которая открыла ему такую глубину чувств, о которой он раньше не подозревал. И даже если она заберёт у него жизнь, он бы всё равно ни на что её не променял. В мусорном ведре яркие жёлтые лепестки нарциссов насмешливо сверкают. Невзаимная любовь. ‘Ты — единственный.’ ‘С тобой всегда светит солнце.’ Стойкость.***
Это, конечно, сильно зависит от того, какое растение вы выращиваете, но зачастую обрезка необходима. Удаление повреждённых кончиков помогает растению отрастать сильнее и здоровее. Не бойтесь подрезать.
— ЗАТКНИСЬ! — голос Тилла был таким громким, что у Ивана зазвенело в ушах. Его лицо исказилось от смеси отчаяния и ярости. — Я не собираюсь это обсуждать. Ты не умрёшь. Ты не можешь! — закричал он, резко вскочив с дивана и заходив взад-вперёд перед ним, словно загнанный в клетку лев. — Тилл, пожа... — Иван пытался что-то сказать, но его прервали, не дав договорить. — Нет! Я не хочу это слышать. Ты поправишься, ты должен. Мы найдём способ, что-нибудь точно сработает! — Он обернулся к Ивану с безумным, отчаянным взглядом, и у Ивана сжалось сердце. Именно этого он больше всего не хотел. — Я сделаю всё! — снова сказал Тилл, подойдя ближе, голос его дрожал от эмоций. Он схватил лицо Ивана и поднял его вверх, наклонившись, чтобы поцеловать его — поцелуем отчаянным, наполненным болью и неистовым желанием удержать его в живых. Лепестки снова застревают в горле, щекочут изнутри, но Иван всё равно тянется к его ладоням. Даже когда челюсть ноет от давления, а губа начинает кровоточить, он знает — это от желания удержать, не отпустить, и как же он может не утонуть в этом прикосновении? — Я люблю тебя, Иван, — выдыхает Тилл между поцелуями, голос его дрожит от слёз, что ещё не успели пролиться. — Пожалуйста, просто живи, я сделаю всё. Но Иван не отвечает — он отталкивает Тилла от себя, чтобы согнуться пополам, когда в горле вновь подступает рвота от густых сгустков цветов. Нарциссы и камелии падают в его ладони — измятые, окровавленные. Их яркие цвета — издевка над отчаянием, отпечатавшимся на лице Тилла, который вытирает слёзы боли, собирающиеся в уголках глаз Ивана. Его собственные щёки тоже мокрые, но это теперь уже не имеет значения. Ничего не меняется. Болезнь отказывается отпускать его, и сад в его лёгких продолжает разрастаться — в идеальной почве, политый их слезами, согретый постоянным присутствием Тилла.***
Комната стерильна: белые стены отражают пустоту, которую Иван ощущает внутри. Каждый новый приступ кашля приносит волну ярких цветов — их красота становится жестокой насмешкой над гниющими лёгкими. Тилл сидит рядом, его обычно спокойное лицо искажено тревогой, от которой у Ивана сжимается сердце. — Я люблю тебя, — шепчет Тилл, голос срывается от слёз, когда он в последний раз пытается... — Но это всё равно не та любовь, да? Иван сжимает его руку — безмолвное «спасибо» за то, что понял всю удушающую иронию. Несмотря на то, что Ханахаки высасывает из него остатки жизни, он всё же отвечает с печальной, но тёплой улыбкой: — Спасибо, что старался... что хотел научиться, — хрипит он, слова застревают в горле. — Это многое значит. Глаза Тилла наполняются слезами, в них отражается мягкий свет прикроватной лампы. — Я буду продолжать пытаться, — пообещал он, голос дрожал. — Врачи сказали, у тебя... ещё как минимум неделя или две. Время ещё есть. Но оба знали — это было пустое обещание. Любовь — это не океан, в котором можно научиться плавать. Это цветок, за которым Иван ухаживал много лет — от семени до полного цветения. И теперь именно эти цветы приведут его к концу. Молчание затягивается, нарушаемое лишь прерывистым дыханием и шелестом упавших лепестков. Иван хочет рассказать Тиллу о странном утешении, которое он находит в этой общей трагедии. Что несмотря на боль, в отчаянии расцвела странная, но настоящая красота. Он любил так, как никогда не думал, что сможет — любовью, которая поглотила его полностью. Да, она сломала его, но и раскрасила его мир с такой силой, что он не променял бы её даже на глоток чистого воздуха. — Спасибо, — прошептал он еле слышно. Брови Тилла сдвинулись. — За что? — За то, что показал мне, — хрипло выдохнул Иван, — что даже такая, не до конца взаимная любовь — это всё равно благословение. Слёзы наконец проливаются из глаз Тилла, оставляя влажные следы на щеках. Он склоняется вперёд, прижимая лоб к их сцепленным рукам, стараясь заглушить свои рыдания. Иван почти чувствует вину за то, что заставил Тилла плакать так много раз за последние недели, но вместе с уколами лепестков внутри есть и приятное тепло — от мысли о том, как сильно Тилл его любит, даже если это чувство не совсем взаимное. В конце концов, он не доживает до конца обещанных двух недель. Всё заканчивается тогда, когда они лежат, вполнаклона друг на друге, вдвоем втиснутые в одну больничную койку — локти, колени и бортики кровати давят и мешают. Тилл поёт ему — тихо, срываясь, уже горюя, хотя Иван ещё не умер окончательно. Он чувствует резкую боль в груди — сильнее всех предыдущих, что сопровождали появление полностью сформированных цветов, рвущих его дыхательные пути. Он сипит, пытаясь приподняться, сжимая ткань в районе сердца. Он кашляет — и вместе с лепестками выходит больше крови, чем когда-либо. В ушах звенит, а он едва ощущает, как дрожащие руки Тилла поддерживают его, похлопывают по спине, стараясь помочь избавиться от цветов, душащих его. Это не помогает, но Иван замечает что-то маленькое и голубое. ‘Новый цветок’, — осознаёт он сквозь пелену боли. Затем тепло рядом исчезает — его отрывают — и он сипло вздыхает, в тревоге замечая бело-зелёную форму медсестры на краю поля зрения. ‘А, значит, вот и всё’, — думает он, когда зрение начинает меркнуть по краям, а лёгкие из последних сил пытаются вдохнуть, но уже не могут.***
Осенний воздух нёс прохладную свежесть, опавшие листья вокруг надгробия лежали ковром из золотых и багровых оттенков. Тилл стоял там, с тяжёлыми мешками под глазами и глазами, полными сдерживаемых слёз. Долгое время он просто смотрел на надпись на камне. Затем он опустился на колени и положил рядом с могилой свежий букет незабудок. — Привет, Иван, — его голос был хриплым, сырой от эмоций. — Помнишь тот последний цветок, который ты откашлял? Это были незабудки — символ истинной любви и вечной памяти. Это было послание для меня? Он сдерживал рыдание — резкий, хриплый звук, который царапал горло. — Конечно, я никогда тебя не забуду. Никогда. Как я мог? Он оставался там долго, золотой свет заходящего солнца окрашивал сцену горько-сладким сиянием. Он почти не замечал, как его собственный голос превратился в хрип — отголосок той сырой отчаянной боли, что слышал в последние дни Ивана. Его рот был сух от долгого разговора. Внезапный резкий кашель пронзил его, согнув вдвое. Он схватился за грудь — боль знакомая, но нежеланная. Пока он задыхался, что-то застряло у него в горле — металлический привкус наполнил рот. Он снова покашлял, плюнув в руку. Лепестки и кровь. Крошечные пурпурные лепестки гиацинтов, яркие и свежие. Горькая улыбка исказила его губы. Пурпурные гиацинты. Прощение. Скорбь. Он снова покашлял, дыхание прерывалось, когда большая кучка раздавленных лепестков вырвалась наружу. Красные и белые лепестки, запятнанные кровью, падали на опавшие листья под ним вместе с одним увядшим листом. Красный тюльпан. Любовь, ‘Мои чувства искренни’, признание в любви. Первоцвет. Глубокая любовь, ‘Я не могу жить без тебя’. Увядший адиантум. Тайная связь любви. — Похоже, я был прав, Иван, — хрипло прошептал он. — Я мог бы научиться любить тебя так, как тебе нужно, просто не успел понять это вовремя.
