Холод и Сансара

– Что, решился всё-таки прикончить меня? – Беззубая насмешка, которая звучала особенно нелепо, учитывая его нынешнее состояние, слетела с губ Междумирца. Багровая влага хлестала из зияющей раны в боку, окрашивая его ладонь в зловещий цвет. Тело слегка пошатывалось из стороны в сторону, ватные ноги готовы были прогнуться в коленях в любую секунду. Тем не менее Междумирец упрямо стоял с вызывающим достоинством, даже умудряясь каким-то образом держать ровную осанку. – Ты ведь знаешь, что я не могу. – Голос Смотрящего раздался по всей пустоши сразу: низкий, хриплый и тягуче-медленный. Он говорил вкрадчиво, цедя слова сквозь паузы, будто бы каждый его собеседник являлся не более чем неразумным дитём, которое нужно нравоучать. Впрочем, так оно и было. Не может. Смотрящий не может вмешиваться. Его удел - лишь созерцать. Следить, фиксировать, смотреть. Ничего не менять. Не прикасаться. Междумирец качнулся подобно маятнику. Он рухнул вперед, ощущая чуждую, почти блаженную легкость в голове и неподъемную, свинцовую тяжесть в теле. Мыслей практически не осталось. Странное, незнакомое забытье. Ему приходилось всегда размышлять. Строить планы, обращать внимание на детали, аккуратно общаться с окружающими и думать, думать, думать, думать... Смотрящий подался вперед, хватая падающее безвольное тело и крепко сжимая его в, пожалуй, слишком сильных объятиях. Демиург тут же встрепенулся, всплеснув своими руками и вонзаясь когтями в чужую спину. Его перчатки, сотканные из материи пространства, оставляли небольшие пробоины на ткани самого времени. – Ты слишком холодный. – Междумирец почти умиротворённо улыбнулся, закрывая глаза. Мерзлота проникала глубоко в само его существо, оседая налетом на костях и циркулируя в крови. – Но так даже хорошо. Холод, который Смотрящий излучал, был неотъемлемой частью его сущности, побочным эффектом наблюдения за бесконечным течением времени, за рождением и смертью миров. Он не мог этого изменить. Его ледяная ладонь провела пару раз по израненной спине демиурга, чувствуя, как становится тепло из-за пачкающей кожу крови. – Ты злишься. – Междумирец слабо усмехнулся, не открывая глаз. – Это забавно. Я думал, тебе вообще ни до чего нет дела. Смотрящий сжал его в объятиях еще сильнее, игнорируя боль от рвущихся тканей времени. Он не знал, почему делает это. Он не должен был. Смотрящий не хочет смерти Междумирца. Фактически он вообще ничего не должен хотеть или не хотеть. Эмоции чужды тому, кто является свидетелем вечности. Но этот неугомонный мироходец, вогнавший себя в бесконечную петлю и заставивший Смотрящего из раза в раз наблюдать за своей историей, смог подобраться слишком близко. Намеренно это было сделано или нет, но он ощущал тончайшую нить, неразрывно связавшую их. У Междумирца была удивительная способность забираться глубоко под кожу, проникая в каждую клеточку тела, оседая в каждом органе, оставляя следы на костях. Это было похоже на тихий зуд, на едва уловимую вибрацию, нарушающую абсолютную тишину. Это было как капля дождя, упавшая на гладкую поверхность вечного озера, вызывающая рябь, расходящуюся во все стороны. Он безжалостно выворачивал чужие жизни наизнанку, внедряя собственные порядки, а затем растворялся в небытии, оставляя лишь всепоглощающую ледяную пустоту, зияющую раной на сердце. Смотрящий пытался понять, что движет этим существом, толкающим себя в вечную Сансару. Было ли это отчаяние, жажда искупления или просто болезненное любопытство, заставляющее его раз за разом проживать одни и те же моменты, надеясь изменить исход? Однако нить, связывающая их, становилась только прочнее. Он начал замечать мельчайшие детали в истории Междумирца, те, которые ранее ускользали от его внимания. Видел его боль, его надежды, его страхи. Он чувствовал, как чужая судьба начинает влиять на его собственную, доселе незыблемую реальность. Мерзлый холод проникал в раны, прижигая их и останавливая кровотечение. Это было неправильно. Это не имело значения. – Молчи. – Голос Смотрящего исказился от напряжения. Он чувствовал, как его собственная сущность дрожит, как трескается под напором новых, чуждых ему эмоций. – Я умру? – Тихий вопрос растворился в густой тишине пустоши. Сейчас он звучал не как Междумирец. Он звучал как Лололошка. Где-то там, внутри, еще теплился отголосок прежнего «Я». – Нет. – Смотрящий крепче прижал Лололошку к себе, позволяя холоду проникать в чужое израненное тело, исцеляя и сдерживая смерть. Кажется, он перенял глупую привычку этого невозможного демиурга - нарушать установленные правила. – Не позволяешь мне уйти на заслуженный покой? – Слабая улыбка тронула губы Междумирца. Он уже не чувствовал боли, лишь озноб, который, как ни странно, дарил покой. – Ты не хочешь умереть. – Смотрящий знал: если этот демиург умрет, то вместе с ним исчезнет и часть его самого. Часть, которая только начала просыпаться, часть, которая позволяла ему чувствовать. Он хотел чувствовать. Встреча с Междумирцем посеяла внутри его студёной души росток, который упорно пробивался сквозь глыбы льда после каждой их встречи. Тогда Смотрящий впервые узнал, что такое тепло. – Не хочу. – Окровавленные уста совсем слабо прошептали, зная, что слова будут услышаны. – И все же мне придётся. Не сейчас. Но придётся. Смотрящий молчал, не в силах возразить. Рано или поздно петля замкнется, и все повторится вновь. Но сейчас, в этот самый момент, он мог его удержать. Мог позволить себе эту маленькую слабость - спасти того, кто, казалось, был обречен на вечные страдания. – Зачем? – Голос времени прозвучал на пару октав ниже, неуверенно руша тишину пустоши. Вопрос был обращен не только к демиургу, но и к самому себе. Зачем он это делает? Зачем позволяет себе чувствовать? Зачем вмешивается в то, что не должен трогать? – Чтобы ты хоть раз задал вопрос, Смотрящий. Чтобы ты хоть на миг перестал быть просто наблюдателем и стал... участником. И видишь? У меня получилось. – Я не понимаю. – Он, видевший рождение и гибель бесчисленных миров, не мог понять простого желания - желания быть. Желания повлиять хоть на что-то. Смотрящий ощущал, как его действительность дрожит из-за внутреннего конфликта. Междумирец коротко рассмеялся, игнорируя боль в горящих легких и вкус крови во рту. – Ты и не должен понимать. Ты должен чувствовать. Это довольно жесткая судьба - жить в пресности. – Его когти больше не впивались в плащ. Глаза расслабленно смотрели в пустоту. – Это довольно жестокая судьба - загонять себя в колесо Сансары. – Ну, видимо, жизнь нас не сильно любит, да? – Улыбка расцвела на лице демиурга. Его забавлял сам факт того, что он заставлял язвить бессмертное могущественное существо. Видимо, он и вправду настолько невыносим. – Я не знаю, что будет дальше, – Признался Смотрящий, впервые открывая частицу своей души. – Но я буду рядом. Междумирец слабо кивнул, прикрывая глаза. Ему больше ничего и не было нужно.