Ни любви, ни спасения

Масакрик долго шёл. Он шёл по улицам, как тень. Как будто его не было. Всё вокруг было размыто. Люди, машины, ветер. Он не чувствовал ничего. Только пульсирующую пустоту в груди, как огромную дыру, которую никто и ничто не может зашить. Он шёл домой — в свой старый, гнилой дом, с облупившимися стенами и тишиной, которая уже давно стала живой. Он шёл не потому, что хотел туда вернуться. Он шёл, потому что другого места не знал. Клубничка была мертва. Всё, что связывало его с человеческим — исчезло. Осталась только Ушко. Дверь открылась с протяжным скрипом. Он вошёл. В коридоре пахло железом и медикаментами. Она лежала на полу в углу, скрутившись, будто боялась занять слишком много пространства. Накрытая тонким одеялом, сжимая в руках игрушечную пуговицу — остаток чего-то, что когда-то делало её собой. Она подняла на него глаза. Такие огромные, серые, как безлунная ночь. Они не просили. Они просто смотрели. Он подошёл. Застыл. — Ты всё ещё здесь? — прошептал он. Слова были как иглы. — Ты ведь знаешь, я сделал ошибку. Надо было не лечить тебя. Ты просто ошибка, Ушко. Моя самая странная ошибка. Она вздрогнула. Словно ей в сердце вбили гвоздь. Но не сказала ничего. Ни звука. Просто отвернулась. Он ушёл в другую комнату. Долго не выходил. Час. Два. Дом был тихим, будто замер. Ночью Ушко не спала. Она сидела на полу и держала в руках скальпель. Очень тонкий, хирургический, тот, что он оставил на столе — случайно или специально. Она смотрела на него, как на правду, от которой уже не убежать. — Если я — ошибка… то пусть меня больше не будет, — прошептала она сама себе. И она медленно провела лезвием по внутренней стороне руки. Потом по другой. Потом… глубже. Тихо. Без крика. Без боли. Её кровь была тёплой. Красной. И очень человеческой. Намного человечнее, чем кто-либо когда-либо признавал. Утром Масакрик проснулся от странного звука. Тишина теперь звенела. Он встал, прошёл по коридору. Дверь в её комнату была приоткрыта. Он вошёл. На полу — алое пятно. Посреди него — она. Её лицо было спокойным. Будто она наконец-то уснула, не боясь, что её разбудят. Он не издал ни звука. Он просто опустился на колени. Рядом. Дотронулся до её руки. Она уже была холодной. Он закрыл ей глаза. — Ушко… я… я не должен был. Я не хотел… Он начал рыдать. По-настоящему. По-человечески. Кричать. Бить стены. Кусать собственные руки до крови. Он знал, что виноват. Не потому что был плохим, а потому что однажды не смог признать то, что любил. Любил по-своему. Страшно. Грубо. Как зверь. Но любил. — Ты была моей. Моей маленькой… моей живой… моим спасением. Я тебя любил, Ушко. Прости, Прости пожалуйста! Он поднял скальпель. Всё ещё в крови. Та же самая кровь, которой он сшивал. Теперь — разрезал. — Ты ушла, — прошептал он, — и теперь мне некуда. Он лёг рядом с ней. Как будто хотел обнять. Как будто хотел быть ближе, чем когда-либо был. Положил скальпель на грудь. И нажал. Кровь текла. Очень быстро. Он даже не почувствовал боли. Только покой. Перед глазами всё плыло, и он вдруг увидел, как она улыбается. Где-то далеко. В другом месте. Где им никто больше не скажет, что они ошибки. Они просто были. Двое. Израненных. Но живших. До конца. БОНУС: Дом Масакрика был тих, словно замер во времени. Пыль оседала на забытых вещах, а стены, казалось, хранили шёпоты давно ушедших дней. Ни Масакрика, ни Ушко уже не было здесь — по крайней мере, так казалось. На полу лежала записка — пожелтевшая и порванная по краям, но слова на ней были живы: «Я разрушил всё, что было мне дорого, потому что не умел любить словами. Я бил тех, кого хотел удержать. Я молчал тогда, когда нужно было сказать: „Я боюсь потерять тебя“. Клубничка — человек который заставил меня, разрушить истину. Ушко — это истина, мягкая и настоящая. Меня испортила однажды эта ошибка — Меня, психа с улыбкой, убил один приход, Один единственный приход — за десять лет в мой дом. Это была ошибка. Простите меня. Пусть хоть кто-то научится быть честным до того, как всё сгорит.» В воздухе дома, где когда-то звучал только страх и боль, теперь гуляли странные тени. Они были словно живыми — не призраками, а чем-то иным, чем-то новым. В тихом уголке комнаты, среди старых вещей, едва заметно мерцали два светящихся силуэта — едва уловимые, но настоящие. То были не призраки, не воспоминания. Это были новые начала — перерождения душ, которые не могли остаться в прошлом. Масакрик и Ушко — они еще не ушли навсегда. Они возвращаются, чтобы попытаться заново, без ошибок, без лжи, без боли. Но пока — лишь тихий шёпот и легкий отблеск в темноте, как обещание, что история закончена.