Вне программы

Юнги из тех, кто предпочитает прогуливать девяносто процентов времени, учить всё за три дня до экзамена или зачёта и возвращаться на эту тропу ошибок с гордо поднятой головой. Он делал так в школе, сдав всё на высший балл, и продолжает так делать в институте. И продолжал бы, но… — У нас новый препод по английскому, — растекаясь в сладкой улыбке, говорит его друг-отличник и совершенно точно не прогульщик. — Посмотрел по базе — ему тридцать пять, но я клянусь, Юнги, он выглядит на все двадцать. Такую сочную омегу ещё поискать надо. …Юнги становится интересно. С английским он всегда был в сложных отношениях, да и предмет не профильный, однако! Посмотреть на преподавателя становится делом принципа. Оценить степень сочности и уровень стервозности. Обычно такие взрослые не слишком лояльны к ученикам, особенно альфам. Своего небось не имеет и срывается на учениках. Так что Юнги впервые за три месяца с начала учебного года собирается на пары. Решает, что принаряжаться смысла нет: вряд ли новый учитель вообще заметил его стабильное отсутствие на парах. Накидывает кожанку, причёсывает вызывающе мятные волосы и, довольный собой, едет на байке к универу. Уже сидя в аудитории, Юнги понимает, как сильно выделяется среди остальных прилежных мальчиков и девочек, потому что звучит холодное: — Студент Мин, полагаю? — Так точно, — Юнги вальяжно откидывается на стуле и лениво скользит оценивающим взглядом по учителю Паку. Реально хорош. Сладкая мордашка, выглядящая грешно-невинной с круглыми очками, которые тот поправляет на переносице. Небрежно расстёгнутая на две верхние пуговицы белоснежная глаженная рубашка и такие плотные чёрные брюки, что разделение ягодиц на две половины прослеживается чертовски чётко. Юнги облизывается. Юнги залипает. Юнги толкается языком за щёку, когда учитель Пак приглашает его ответить перед всей группой, чтобы показать уровень своей подготовки. Он обычно не дерзит тем, от кого зависит зачёт, но в этот раз совершенно неосознанно вырывается: — I'd love to proposition a hands-on approach to learning… Юнги медленно поднимается, растекаясь в пошлой ухмылке. Да, он не слишком хорош в английском, но точно знает, что несчастное «proposition» довольно часто используется, чтобы намекнуть на секс. Если учитель Пак хорош… он поймёт. Взгляд Юнги томно скользит по точёной фигурке, задерживаясь ниже пояса. Идеально очерченные брючками бёдра мелко вздрагивают — если не смотреть целенаправленно, то можно и не заметить. В классе висит тишина. Большинство студентов лишь недоумённо переглядываются, уловив только странную формулировку ответа. Но учитель Пак… учитель Пак замирает. Кожа на его скулах опасно окрашивается розовым, а пальцы, лежавшие на столе, незаметно сжимаются. Круглые стёкла очков очень удобно скрывают вспыхнувший в тёмных глазах шквал эмоций — ярость, негодование и… что-то еще, мгновенно подавленное. Учитель Пак понял. Понял двусмысленный посыл фразы, мимолётный похабный намёк, замаскированный под запрос проходить всё на практике. — Детка, — Юнги слышит, как студенты сзади шумно втягивают воздух, ошарашенные резкой сменой обращения учителя Пака, — я и так весь день преподаю. У меня нет времени давать уроки ещё и по ночам. Ухмылка Юнги лишь растягивается ещё шире. Ого, огрызается. Неожиданно, но чертовски горячо. До этого момента альфа-инстинкты дремали — он не планировал выводить всё в публичное противостояние, просто… так уж вышло, ладно? Но сейчас волк внутри встаёт по стойке смирно: шерсть на холке вздыбливается, клыки пробиваются наружу, а в груди зарождается утробный рык. Раз уж учитель Пак перешёл обратно на корейский, то кто Юнги такой, чтобы продолжать мучить английский? Голос пропитывается небрежными бархатисто-опасными нотками, когда он отвечает: — Ночи переоценены, учитель Пак. Я имел в виду… дополнительные занятия днём. Это куда более… действенно, вы не находите? — Юнги подходит к столу и опирается на него двумя руками, не сводя внимательного взгляда с потемневших, с расширившимся зрачком, глаз учителя. — К тому же некоторые навыки требуют наглядной демонстрации в реальном времени. Не хотелось бы отставать от класса, сэр. Розовый румянец на скулах Чимина сменяется мраморной бледностью, а тишина, повисшая в кабинете, становится холодной, практически могильной. Пальцы учителя, всё ещё сжатые в кулаки, подрагивают. Нервничает? Возбуждается? Юнги готов поставить на последнее. — Невероятное предложение, студент Мин. Какая жалость, что учебный план, — он делает едва уловимое, но ядовитое ударение на последнем слове, — строго академический. А посещаемость, — взгляд учителя Пака падает на открытый журнал, где напротив фамилии «Мин» зияют пустые клетки за три месяца, — требует регулярности. Раз уж вы так стремитесь к… практическому обучению, то можете прямо сейчас продемонстрировать свою приверженность. Переведите этот отрывок. Резким отрывистым движением он раскрывает учебник на странице, испещрённой мелким шрифтом и сложной лексикой, и громко шлёпает ладонью по тексту. Юнги совершенно незаинтересованно пробегается по сухим строчкам, отмечая, что не понимает больше половины и бросает: — Если я откажусь, то поставите единицу и назначите отработку? Учитель Пак бросает короткий взгляд на замерший в ожидании ответа класс, полный студентов. Сложно ответить так, чтобы не уронить своё достоинство, но и не унизить Юнги. — Идёт, — учитель, к удивлению Юнги, размашисто ставит единицу, — в пять на отработку в мой кабинет, и без опозданий, иначе я начну штрафовать. Юнги каменеет. Хищное выражение на лице медленно сползает, оголяя искреннюю, почти детскую растерянность. Единица? Отработка? В пять? Пожалуй, это впервые, когда его так легко ловят за руку и наказывают прямо перед всеми. Будь он в школе, то наверняка бы испытал стыд, перешёл в агрессию, но сейчас, уже как два года развлекаясь в роли студента, он просто хмыкает. — Идёт? — полувопросительно повторяет за Паком Юнги — удивлённо, недоверчиво, неприятно честно. Взгляд перескакивает с журнала на чужое лицо: на нём нет ни злорадства, ни гнева — только холодная, непреклонная профессиональная усталость, как будто учитель только что раздавил назойливого таракана, а не поставил первую в жизни единицу студенту-альфе. — В пять часов без опозданий? — для проформы повторяет Юнги и, получив в ответ кивок, растекается в елейной улыбке: — Учитель Пак, вы просто… прелесть. Учитель не дёргается. Выдерживает проницательный взгляд Юнги, шёпот среди студентов и явно ждёт подходящего момента, чтобы проявить строгость. И правда — когда гул в классе достигает апогея, он не повышает голоса. Неторопливо кладёт ручку на журнал с преувеличенной аккуратностью и окидывает аудиторию взглядом. Ледяным. Тяжёлым. Пронизывающим. В тёмных глазах за блеснувшими стёклами очков нет ни капли терпимости — только абсолютная власть, не свойственная омегам. — Тишина, — всего одно слово, произнесённое с негромкой, но с такой железной интонацией, что гул стихает в одну секунду. Даже дыхание студентов будто становится тише. — Считаю до трёх. Кто издаст звук — присоединится к студенту Мину в пять. Раз… Студенты замирают. Даже не шевелятся. Никто не хочет оказаться на отработке с разъярённым Юнги и ледяным учителем Паком. Он демонстративно выдерживает паузу, проскальзывая взглядом по притихшим рядам, выискивая хоть одного нарушителя. Не считает дальше. Вместо этого плавно разворачивается к доске. Юнги отслеживает каждое движение: точные, плавные, изящные. Полная попка, подчёркнутая обтянутой тканью брючек, коротко виляет из стороны в сторону, пока Пак говорит: — Открываем тетради. Тема сегодняшнего занятия: «Условные предложения смешанного типа». Он начинает писать на доске, крупно и разборчиво: «Mixed Conditionals». Его почерк такой же безупречный, как и рубашка, как и он сам. Юнги, пожалуй, должен вернуться на место, но вместо этого оценивающе, жадно обласкивает прелестную фигурку взглядом. Ещё утром, нет, даже ещё вчера, когда сосед рассказал про нового учителя, он не думал, что это будет нечто настолько любопытное. Сейчас же, слушая, как учитель Пак рассказывает какие-то правила ровным, чётким голосом — хочется узнать, как этот самый голос срывается на стон. Желательно от члена. Да. — Студент Мин, вам необходимо особое приглашение? Вернитесь на место. — Залюбовался, — отвечает Юнги, за что получает брошенный через плечо колкий взгляд учителя Пака, — извиняться не буду. — Сядьте уже, Мин. Юнги медленно отталкивается от стола. Он идёт к своему месту, не разворачиваясь, чтобы не упустить ни одного даже самого незначительного жеста. Учитель Пак продолжает вести занятие, и его голос всё такой же ровный. Безупречный. Но если присмотреться… Юнги отчётливо видит, что мел тот стирает слишком быстро, резко, а плечи в этот момент — напряжённые, скованные. Их маленькая перепалка, совершенно непрофессиональная, с какого угла ни посмотри, явно встрепенула омежью натуру. Юнги сыто облизывается. Он с нетерпением ждёт отработку.

***

— О, студент Мин, — учитель Пак, он же Чимин, как Юнги уже успел узнать, совершенно скучно проверяет задания студентов, сидя за своим рабочим местом, — надеюсь, ваши друзья удовлетворились этим представлением на паре? — Друзья? — Юнги закрывает за собой дверь, мельком бросая взгляд на замок — есть засов или нет. Есть. Будет слишком самоуверенно закрыться? Будет. Правда Юнги судит лишь по брошенному предостерегающему взгляду Чимина и едкому: — Разве вы не для этого меня провоцировали? Поколебавшись, Юнги оставляет всё как есть. Не стоит торопить события, он и так уже поддался природному неумению держать язык за зубами и сцепился с Чимином в перепалку. Впрочем, теперь они могут поговорить наедине и, судя по тому, как учитель лениво чиркает что-то алым на проверочной работе, совершенно не злобно, вся потребность доминировать в классе — показательная. — Нет, — Юнги хмыкает и осматривается. Приметив стул, хватает и седлает сиденье, опираясь руками на спинку. — Вы мне понравились. Решил привлечь внимание. Вышло? — Определённо, — Чимин подпирает кулаком щёку и уже более внимательно рассматривает Юнги. Не слишком заинтересованно, но доля любопытства мелькает на дне тёмных глаз. — Хотите поработать языком, чтобы получить у меня зачёт? — А это возможно? — Перескажите третий параграф на идеальном английском, и я поставлю вам высший балл за семестр хоть сейчас. — Нет, — Юнги цокает, — давайте я отсосу. Или отлижу. Могу и выебать? Любой каприз, только попросите. — Юнги, — он растекается в улыбке — перешли на имена, — я был предельно честен, когда говорил, что у меня нет времени давать индивидуальные уроки по ночам. Подцепите омегу своего возраста, а на мне экспериментировать не стоит. — Но ведь чем старше, тем опытней? — В том и проблема, — Чимин умеет ухмыляться так же остро, как и Юнги, — мне ваш юношеский энтузиазм совершенно неинтересен. Уверен, что выносливости вам не занимать, может, кончаете чуть чаще, чем альфы моего возраста, но какой смысл в сексе, если я не испытаю оргазм? Пока что ваш язык горазд лишь трепаться. Юнги присвистывает от напора. Это, конечно… не то же самое, что обсуждать секс с омежками помладше. Те краснеют, бледнеют и наивно пытаются убедить, что уже лишились девственности с помощью игрушки. Учитель Пак же хладнокровно честен и прямолинеен. Ни разу не запнулся, смотрит так — с хитринкой, — лукаво улыбается, словно ждёт: «А что ещё? Что ещё скажешь, альфочка?». Юнги не «альфочка», но именно такой омеге — зрелой и уверенной — он бы с радостью дал вести. Вот только, судя по всему, Пак Чимина интересует совсем обратное. — Но вы всё же думали о возможности переспать, раз так подробно отказываете? — Я просто говорю на вашем языке — языке секса, — Чимин пожимает плечами, невозмутимо откладывая в стопку проверенных работ ту, что полностью испещрена алым, а из другой берёт новую. — Что, после тридцати секса нет? — Есть, просто в нём нет места для тех, кто младше, — он легко отбивает любую фразу, какой бы провоцирующей она ни была. Юнги в восторге. Юнги не хочет отступать. — По глазам вижу, что вы задумали какую-то глупость, Юнги. Не надо — столкнётесь с разочарованием. — Научите меня принимать отказы. — Учитесь у кого-то другого, я раздал уже достаточно уроков, — Чимин чуть резче, чем до этого, чиркает что-то ручкой и замирает. Тяжело вздыхает, а потом поднимает взгляд на Юнги. Оценивающе смотрит на волосы — поджимает губы, на кожанку — цокает, на позу — разочарованно покачивает головой. — Я знаю, что вы не отступите, Юнги, но поверьте, пока вы выглядите вот так: как бунтарский подросток, желающий что-то доказать миру и себе, я воспринимаю вас не более чем ребёнком. — Мне что, вернуть естественный цвет волос и ходить в костюмах? — Думаете, поможет? — Думаю, что дело не во внешности, — Юнги качает головой. Он ненавидит звучать зрело, особенно перед теми, кто старше — потом постоянно придётся подстраиваться, чтобы соответствовать секундно выстроенному образу, но, видимо, иначе учителю Паку не получится донести мысль. — Есть много альф сорока лет, которые продолжают носить кожанки, красить волосы в фиолетовый и кататься на байках. Просто это отражение их внутреннего мира и пренебрежения социальными стандартами. Мои мятные волосы не бунт, как и кожанка или байк. Просто это то, что я хочу, и то, что я могу сделать, так как мне плевать на мнение окружающих. Плевать ли вам? Глаза Чимина удивлённо расширяются. Он складывает руки в замок на столе и склоняет голову набок, как бы предлагая продолжить мысль. — Я не буду строить предположения, учитель Пак, потому что мы не знакомы. Вы вот выстроили, опираясь на свой опыт, и ошиблись, а я на чужих ошибках учусь, — Юнги прикусывает щёку изнутри. Ему в равной степени нравится и не нравится, куда их заводит этот разговор. — Вы мне понравились. Я вас захотел. Вы дали намёк, что можно получить желаемое — и вот я тут, получаю отказ. Это не бьёт по моей гордости, скорее наоборот, провоцирует продолжить. Он говорит так, словно… хочет прочных отношений? Но Юнги не хочет. По крайней мере, не сейчас. Приходится прикусить ещё и язык, чтобы не испортить выстроенную мысль. Перебирая в голове варианты, он останавливается на таком же дерзком, как и раньше: — Я могу продолжать? Чимин смиряет его долгим нечитаемым взглядом, а потом отрывисто выдыхает: — Продолжайте. И сейчас бы Юнги обойти стол, отодвинуть кресло, на котором сидит Чимин, опуститься на колени и отсосать. А потом выебать до срывающегося голоса — он может. О, да, он определённо может и хочет. Но вместо всего этого делает то, что такие омеги, как Пак Чимин, не слишком любят. Поднимается, ставит стул на место и двигается на выход. Оборачиваясь, уже когда ладонь обхватывает ручку на двери, чтобы сказать: — Тогда до следующей отработки. Наградой ему служат расширившиеся от возбуждения зрачки учителя Пака и загустившийся феромон. Запах становится таким сильным, что Юнги не сомневается — омега пытается удержать альфу. И уже неважно, осознанно или нет. Важно то, что Чимин готов играть по его правилам. Самодовольная ухмылка лишняя, поэтому она растекается на лице уже в коридоре.

***

Обычно омеги за тридцать — это мимо. Совсем мимо. Слишком много багажа, слишком много претензий, слишком чёткое понимание, чего они хотят. Юнги и не смотрит на них особо, потому что одна часть с детьми, другая часть охотится за деньгами, третья — настолько самодостаточна, что им и альфа не нужен, а вот та редкая четвёртая часть, куда входит Чимин, ему вообще не попадалась. Так-то Юнги тянет к ровесникам или тем, кто младше — с ними немного драматично, но чаще просто легко. Там омег можно впечатлить дерзостью, силой, байком и симпатичной, всегда полной денег картой. Они липнут, как мухи на мёд, но… Юнги давно перестал это ценить. Лёгкая добыча навевает тоску. Не то чтобы он охотится на омег, просто… Чёрт. Юнги любит веселиться и не любит обязательства. С теми, кто, как говорится, находится в одной с ним лиге, несложно. И договориться проще, и расстаться, и утешить. Но учитель Пак… Чимин — другой. Во-первых, выглядит он отнюдь не на свои тридцать пять. На двадцать пять, максимум. Ну, может, двадцать семь. Чимин — это гремучая смесь скрытой за очками невинности и осязаемой зрелой сочности. Чимин — это фигура в чертовски обтягивающих брюках, заставлявшая язык прилипнуть к нёбу. Чимин острый на язык, не стесняющийся говорить прямо и умеющий отказывать. Ставить на место. Юнги не надо указывать на место, но тут даже его циничный взгляд признаёт: Пак Чимин чертовски эстетичен и притягателен. Хотя дело не только во внешности и едкости. Главная причина — абсолютная, ледяная недоступность. Даже после их разговора на отработке, где Юнги дали вполне очевидное разрешение продолжать, Чимин остаётся равнодушным. Внешне. Он смотрит сквозь него, ставит уже традиционные единицы и приглашает стабильно после пар в кабинет, где они в более приватной обстановке… это сложно назвать разговорами, скорее, обмениваются колкостями. Чимин снисходительно посмеивается и выпускает настолько пленительно сладкий феромон, что Юнги каждый грёбаный раз хочет зарыться носом в волосы на затылке, а потом пометить загривок. Омега подманивает его, заманивает, показывает, что можно напирать, приставать, сжимать талию и вжимать в стол. Но на деле стоит Юнги сократить дистанцию — подойти сзади и опустить ладони на бёдра, как звучит снисходительное: — Руки. Голос Чимина не повышается, но в нём остаются стальные нотки. Он не отстраняется, не паникует, как сделала бы какая-то молоденькая омежка, а просто кладёт свои ладони поверх его и нежно, но с неоспоримым давлением заставляет разжать пальцы. Приходится отступить, потому что: — Студент Мин, вы так рьяно пытаетесь доказать, что уже взрослый и серьёзный, а ведёте себя как щенок, который тычется носом куда не просят. Но стоит их взглядам пересечься… Юнги видит возбуждение, видит ожидание — омега хочет, чтобы альфа продолжил. Он рыкает, несдержанно подаваясь вперёд, но в грудь упирается ладонь. — Вы хотите меня. Прекрасно. Чимин делает крошечный шаг, сокращая дистанцию, которую только что увеличил. Он наклоняется до того близко, что их губы разделяют сущие сантиметры. Можно почувствовать горячее обжигающее дыхание и замечтаться о поцелуе. О, Юнги почти сдрочился, представляя, как сладко можно вгонять член в сочную задницу Чимина и слушать срывающийся голос. — Но завоевать можно только равного, — Чимин и сейчас скорее мурлыкает. Будь он котом — точно распушил бы хвост и поластился боком. Ладони Юнги гудят от потребности вернуться на бёдра, сдавить их, а потом резко дёрнуть, разворачивая и нагибая лицом в стол. — Пока всё, что вы предлагаете, — это подростковый наскок и пустые амбиции. — Но вам это нравится, — Юнги хрипит, рыча каждый звук и гулко сглатывая, чтобы не залить всё вокруг слюной. Как, чёрт подери, он сильно хочет Чимина. Ни одну омегу не хотел пометить с тем же рвением. — Возможно, — Чимин поворачивает голову набок, улыбаясь и… выпуская ещё больше феромона. Сладкий запах дурманит голову Юнги, сводит с ума и подталкивает на безумные поступки. Он смотрит на полные губы и слышит слова, но не понимает ни одного: — Научитесь сначала чему-то полезному. Хотя бы не путать настойчивость с навязчивостью. Или перестаньте тратить моё время на эту жалкую пародию на ухаживания. Докажите, что вы можете быть интересны не только как источник гормональных всплесков. Чимин не отступает. Продолжает стоять на месте и смотреть. Его взгляд маслянисто скользит по Юнги с головы до ног. Всё так же оценивающе. С вызовом и неисчезнувшей снисходительностью. Это уже начинает раздражать по-настоящему, а когда звучит небрежное: — А пока — руки прочь, студент. — Руки, но не губы? — вырывается у Юнги, и он впивается в распахнутые, чуть влажные губы Чимина грубым, властным поцелуем. Он только доказывает, что ему пока что не хватает контроля. Чимин замирает на долю секунды, позволяя себя целовать. Юнги пользуется каждым мгновением и буквально вылизывает податливый рот. Толкается языком, проводит кончиком по ровному ряду зубов и игриво щекочет нёбо. Он даже опускает ладони обратно на бёдра, чувствуя, как омежье тело напрягается. Пальцы, только что с такой силой сдерживающие Юнги, стремительно впиваются в ворот кожанки, не отталкивая, а скорее… цепляясь? В груди Чимина зарождается короткий, приглушённый звук — нечто среднее между рычанием, мурлыканьем и стоном. Он не слышит, но отчётливо ощущает расходящуюся под кожей вибрацию. Самоуверенная улыбка растекается прямо в поцелуе, и Чимин её чувствует — сразу же откидывает голову назад, пытаясь разорвать контакт, но Юнги не собирается останавливаться. Одной рукой он зарывается в мягкие волосы на затылке Чимина. Притягивает, фиксирует, лишает возможности отступить. Ладонь второй же руки скользит вдоль позвоночника, собирая каждую мурашку, вспыхнувшую под тонкой тканью рубашки, и резко прижимает омегу к себе. Пользуется тем, что за спиной Чимина стол — толкает к острому краю столешницы, не давая и шанса увильнуть. — Ммф! — Чимин пытается сомкнуть губы, выгнать изо рта проворный язык Юнги, но не отталкивает. Не рвётся на свободу, а наоборот — удобней устраивается на столе, неосознанно раздвигая ноги и подпуская ближе. Юнги всё равно ловит запястья Чимина и прижимает ладони к столешнице рядом с бёдрами. Мягкое сопротивление всё же есть — физическое, упрямое, но оно подталкивает действовать более грубо. Он углубляет поцелуй, не прося, а беря. Проскальзывает языком по губам, намекая, что не стоит пытаться и дальше бороться, за что получает награду. Под неумолимым напором губы Чимина смягчаются. Юнги чувствует это мгновенно: крошечную дрожь, пробежавшую по телу омеги, едва уловимый вздох, который получается поймать ртом. На миг, всего на один опаляюще короткий миг, Чимин отвечает. Язык, скользкий и горячий, проворно, так же дерзко и остро, как его речь, встречает яростный натиск Юнги. Поцелуй набирает обороты. Становится яростным, опасным, диким. Совершенно не похожим ни на один из поцелуев, которые бывали у Юнги с омегами помладше. Он отпускает запястья и жадно стискивает плотные бёдра, надавливает большими пальцами на внутренние стороны бёдер, вдавливая кожу так, как мечтал все эти дни. Освободившиеся руки Чимина вместо того, чтобы отталкивать, впиваются в плечи Юнги — притягивая ещё ближе. Нежное омежье тело выгибается навстречу, грудью прижимаясь к груди альфы, пахом — к паху. Трение промежностей — порывистое и неосознанное для них обоих — рождает сдавленный стон. Звук чистый, живой, олицетворяющий потерю контроля Чимина. Два феромона сталкиваются с не меньшей силой: в воздухе витает густой, сладко-пьянящий аромат возбуждения. Но миг проходит. Словно ошпаренный, Чимин вздрагивает всем телом. Упирается ладонями в грудь, но не толкает. Просто удерживает, пока не разрывает поцелуй. Юнги осоловело моргает и смотрит только на распухшие, влажные, искусанные губы. К ним так и манит вернуться, но приходится поднять взгляд выше. Глаза у Чимина почерневшие от расширенных зрачков, полные не ярости, а с трудом сдерживаемой похоти. Дыхание сбитое, прерывистое. — Наглый щенок, — Чимин звучит уже не столь высокомерно и уверенно, как до поцелуя. Голос хриплый, пропитанный возбуждением, готовый срываться на сладкие стоны. — Мне остановиться? Чимин медлит, но, усмехнувшись, говорит чёткое: — Нет. Юнги набрасывается на провокационно оголённую шею с жадным чувством вседозволенности, которое Чимин пытался в нём подавить. Прижимается горячими губами к пульсирующей венке, голодно прихватывая кожу зубами и насилу останавливая себя от неуместной потребности оставить метку. Не сейчас. Не на шее, где будет видно всем и каждому, что учителя Пака кто-то трахает. Юнги совершенно точно не против пометить территорию собой — оставить запах, засос и зацеловать губы до пухлого, выебанного состояния, но ответственность пусть и висит на волоске, всё же сдерживает его от необдуманных поступков. Юнги ненасытно исследует. Каждый сантиметр кожи под воротником рубашки, тычется кончиком носа во впадинку между ключицами и облизывает острый росчерк. Пальцы, всё ещё вцепленные в бёдра, скользят выше, забираясь под безупречно выглаженную рубашку, и настойчиво расстёгивают пуговицы. Не стоит их рвать: учителю Паку ещё возвращаться домой. Юнги балансирует на грани животной порывистости и человечности, когда вжимает подушечки пальцев в горячую, гладкую кожу живота, наслаждаясь природной мягкостью. Чимин вздрагивает — его прерывистое дыхание срывается на короткий, практически беззвучный всхлип, когда большие пальцы Юнги надавливают на чувствительные бока, чуть ниже рёбер. — М-м-м… Чимин не отталкивает, не пытается остановить. Его голос, хриплый и сейчас непривычно низкий из-за возбуждения, вибрирует от смеха. Не нервного, а… позволительного? Насмешливого. Как будто он считает забавной жадность, с которой Юнги облизывает кожу. Скользит широкими мазками языка по груди, спускается всё ниже и ниже, останавливаясь над линией брюк. — Об этом ты мечтал, Юнги? Добраться до учительского живота? — вместо того, чтобы зарыться пальцами в волосы Юнги и поощрительно погладить, как самого настоящего щенка, Чимин откидывается назад. Опирается о столешницу, не глядя смахивая листы с домашним заданием группы, и раздвигает ноги ещё шире. Так открыто. Так… вызывающе. — Ну покажи, что ты умеешь, — Чимин хихикает, но сбивается на стон, когда Юнги вжимается лицом в оголенный живот, вдыхая смесь дорогого одеколона, пота и густого, сладкого феромона, который здесь пахнет особенно сильно. — Ох… Юнги широко раскрывает рот и прижимается к пупку, чувствуя, как мышцы пресса под кожей судорожно напрягаются. Слышит ещё один сдавленный стон, на этот раз приглушённый, сбивчивый, практически надломленный. Он жадно прикусывает кожу, позволяя себе оставить засос. Тут — безопасно, тут — интимно. Тут… его не выставят вон после отличного секса. А уж над тем, чтобы всё прошло на высшем уровне, Юнги постарается. Рыкнув и пустив низкую вибрацию по податливому телу Чимина, Юнги хватается за пояс брюк, яростно расстёгивая пуговицу и дёргая молнию вниз. Нужно больше. Сейчас. Он засовывает ладонь внутрь, игнорируя резинку боксеров, и обхватывает горячую, твёрдую плоть. Чимин вскидывается всем телом, а его смех обрывается на высоком, задушенном стоне. Бёдра непроизвольно дёргаются навстречу движению, ища давления, трения, сближения. Юнги привык к идеально гладким омегам, поэтому, почувствовав на лобке коротенькие волоски, он ненадолго замирает. Не настолько, чтобы Чимин заметил, конечно. Быстро собравшись с рассыпавшимися от удивления мыслями, он сдёргивает брючки и бельё куда-то в район колен и отстраняется, чтобы рассмотреть пах. — У зрелых омег есть волосы, детка, — посмеивается Чимин, совершенно спокойно стягивая одежду до конца, чтобы остаться перед Юнги абсолютно голым. Омега не стесняется, не прикрывается — демонстрирует себя. Ждёт, что будет дальше. — Симпатично, — говорит Юнги и думает дальше: «довольно горячо». Волосы у Чимина аккуратно выбритые, чистые и пахнут так насыщенно притягательно, что он, не задумываясь, опускает на лобок щёку, чтобы потереться. А потом, не давая возможности Чимину вставить очередной язвительный комментарий, берёт в рот. Сразу до основания, пропуская небольшой член в горло. Сдавливает головку стеночками, умело работая языком и губами. Слизывает солоноватый привкус, отчётливо чувствует на корне пряную сладость омежьего феромона. Переливчатые стоны и наконец-то зарывшиеся в волосы пальцы — его награда. Альфа внутри утробно урчит, подталкивая вылизать омегу везде. Не только выдоить дёргающийся от приятной стимуляции ствол, но и поцеловаться с истекающей дырочкой. Юнги весь горит от потребности действовать быстро. Брать пока дают. Ебать пока не оттолкнули. Собственный член гудит в штанах, требуя хоть каплю внимания, но в голове горят едкие слова Чимина: «какой смысл в сексе, если я не испытаю оргазм?». И он обязан сделать всё, чтобы омега не просто кончил от примитивной фрикции. Губы сжимаются вокруг основания, надавливая на стык члена и мошонки. Язык обласкивает терпкую на вкус кожу. Горло стискивает головку. Юнги ритмично двигает головой, подбираясь пальцами к истекающему входу. Проводит подушечками по мокрой щели, гордясь тем, что всё же смог заставить омегу потечь вопреки опасениям Чимина, а потом толкается внутрь. Мышцы совершенно не сопротивляются, позволяя проникнуть так глубоко, как только можно, упруго обхватывая костяшки. Внутри жарко. Конечно, не стоило ожидать, что после тридцати там что-то прям очевидно меняется, но… тело Чимина всё же иное. Он явно следит за собой, поэтому кожа не рыхлая — пластичная, легко продавливающаяся под пальцами, но ляжки плотные, мощные, их чертовски приятно сминать, чувствуя ответное напряжение мышц. Юнги довольно, сыто урчит, пуская напоследок вибрацию по члену, а потом толкает Чимина на стол. Роняет. Вынуждает вопросительно взглянуть, но не даёт времени задавать вопросов, потому что сам падает на колени и вжимается лицом между ягодиц. — У меня сегодня прям всё включено? Ехидство Чимина прекращается одновременно с умеренными движениями языка Юнги. Он обожает вылизывать текущие попки, сгребать сочные задницы и натягивать на язык узкие дырки. И сейчас совершенно не отказывается от любимого лакомства. Размазывает смазку по носу, щекам, пачкает губы и взасос целуется с пульсирующим входом. Проникает в него аж до корня языка, до натяжения мышцы, до высокого, желанного омежьего вскрика. Он самодовольно хмыкает, пусть звук и тонет в чавкающих звуках. Продолжает есть. Поглощает ароматную смазку, слизывая каждую каплю и загребая новую. Юнги бездумно мнёт закинутые на плечи ноги Чимина. Обласкивает до коленки и обратно, вдавливает пальцы до синяков, с силой ведёт по внутренней стороне бедра, не останавливаясь от работы. Челюсть гудит от напряжения, но он настолько увлекается, что это становится абсолютно не важно. Особенно если помнить, что он готовит эту дырку под себя. Член у Юнги достойно толстый и длинный, им можно выбить всю строптивость. — Ох, вынос-сливости тебе явно не занимать, — Чимин шумно ударяется головой о стол, выгибаясь и подмахивая, чтобы насадиться на язык Юнги, — только не дай мне кончить без члена. «Альфа, — думает Юнги, — обратись ко мне «альфа»». Но Чимин совершенно точно не будет звать его альфой, не будет просить быть быстрее и настойчивее, хотя всё его тело кричит о потребности в грубом несдержанном сексе под стать напористости Юнги. Он прикусывает край бархатистой дырки и нехотя отстраняется. В другой раз Чимин обязательно кончит только от языка. Обязательно. В этот же — Юнги отстраняется, поднимается, рывком переворачивает Чимина на столе, теперь вжимая в столешницу грудью. Смотрит на голую спинку с расходящимися в разные стороны лопатками. Жадно облизывается и, о, господь, как он ждал этого, приспускает джинсы. — Надеюсь, у тебя есть резинка? — Вы разве не на противозачаточных, учитель Пак? — …наглый щенок, — всё, что отвечает Чимин, прежде чем позволить вставить в себя член. Он чувственно вздрагивает, до хруста прогибается в пояснице и самостоятельно насаживается до основания, легко принимая на всю длину. Юнги хочет насмешливо спросить: «и стоило выёбываться?» Юнги хочет шлёпнуть по заднице и грубо прорычать: «наглая сука — это вы, учитель Пак». Но не делает ни первого, ни второго. Сгребает Чимина за бёдра и натягивает на член. Не вбивается сам, размашисто вскидывая таз, а использует дырку. Внимательно следит за тем, как упругие мышцы ануса красиво растягиваются на стволе, смазывая тот собой. Белёсая блестящая смазка густо вытекает, пачкая их тела и липко натягиваясь между бёдрами. У Юнги внутри что-то переключается. Глаза заволакивает красная пелена, а ладони, без дополнительного импульса в мозг, соскальзывают на талию, бока, потом огибают тело в районе подмышек и сжимают грудь. Пальцы трут вставшие бусинки сосков, вынуждая Чимина извиваться и брыкаться с членом в заднице. Голос отказывает. Слов не подобрать. Ничего внятного и разумного в Юнги не остаётся. Он срывается на бешеный темп. Подтягивает к себе Чимина, крепко удерживая на месте. Выпрямляет, впиваясь зубами в загривок, а нос вжимает в уже влажные от пота волосы. Шумно дышит их пропитанным сексом феромоном. Юнги рычит, как обычно дикие звери предостерегают противника, намекая, что с ними связываться не стоит. Неистово двигает бёдрами, оглушающе громко вбиваясь в покачивающуюся на каждый удар полную задницу. Теряет голову от этого невербального разрешения брать. — Ах! — Чимин вскрикивает, и Юнги едва ли думает, что омега, оказывается, действительно умеет кричать. — Мнх… Юнги полностью сосредотачивается на Чимине. Ощупывает каждый сантиметр мягкого, податливого тела. Покусывает тыльную сторону шеи, оставляя россыпь засосов на плечах и между лопатками. Перебирает пальцами рёбра, властно соскальзывая на приятный живот — жмакает и его. И двигается. Конечно, двигается. Неистово, бешено вгоняет член в жидкую от смазки дырку, загоняя с непривычной лёгкостью и наслаждаясь тем, как упруго стеночки сжимают ствол. Невероятно искренняя реакция Чимина подкупает. Омега вздрагивает на каждый толчок, стонет, позволяет себя мять и даже не ругается, когда Юнги обхватывает стоящий колом член, сдавливая у основания. Выплёвывает что-то невнятное, задушенное всхлипами, но не мешается. Подмахивает, хрипит, растекается в руках. Изгибается, отдаётся, откровенно наслаждается. Славная мысль, что сколько бы омеге ни было лет, она всегда подчинится сильному альфе, греет сердце, разгоняя кровь и провоцируя ускориться. Даже то, что Чимин усиливает феромон — сложно сказать осознанно или нет — совершенно не мешает. Провоцирует — да. Выбивает дерзкую дурь из головы — тоже да. Юнги порыкивает, отдавая отчёт, что в его руках не пассивная омежка, которая просто не знает, как реагировать. Чимин в полной мере отдаёт столько же, сколько и берёт. Двигается в унисон, играется мышцами дырки, чувствительно стимулируя член, жадно, шумно дышит. Выпускать и кончать совершенно не хочется, но какой бы ни была выносливость — она конечна. И уже сейчас предупреждающая предоргазмная дрожь бьёт их тела. Так же синхронно, как они стремятся к развязке. Ладонь на члене Чимина начинает скользить вверх-вниз, подстраиваясь под такт толчков, а шлепки кожи о кожу звучат всё громче. Юнги двигает тазом с широкой амплитудой, практически выскальзывая из мокрой дырки и быстро загоняя ствол обратно. Он ни разу не теряется и не прерывается. Действует точечно и резко. Прикусывает загривок. Сдавливает головку члена. Рычит — громко и угрожающе, а потом кончает, бурно сливая в задницу сперму. Не отстраняется, остаётся до самого конца и облегчённо выдыхает, когда набухает узел. — Даже повязал, — хрипло хихикает Чимин, расслабляясь и стекая на стол. Он часто дышит, пытаясь восстановить дыхание, а когда рваные выдохи становятся спокойными и мягкими, довольно добавляет: — Тебе и правда не нужны дополнительные ночные уроки. — Дневные тоже? — Юнги насилу успокаивает бешено бьющееся сердце. Опускает взгляд вниз, на стык члена и дырки, и растекается в самодовольной ухмылке. — Английский у тебя сносный, — Чимин лениво оглядывается, — но вместо отработок могу предложить частные занятия. Что скажешь? Юнги уже открывает рот, чтобы сказать «да», но потом прикусывает кончик языка, потому что почти сорвалось привычное «нет». То, что предлагает Чимин, больше всего похоже на некую… стабильность? Подобие отношений, пусть и зацикленных на сексе. Он зачёсывает влажные мятные волосы назад, оглаживает поясницу омеги, неосознанно принимаясь её массировать, и действительно задумывается. Ему понравилось добиваться внимания учителя Пака. Определённо понравилось его трахать. Да и сейчас, любуясь изящным телом омеги, он не испытывает дискомфорта. Инстинкты альфы уже подталкивают найти салфетки и поухаживать. Стереть сперму, смазку, оставшийся на столешнице пот. Помочь одеться, и, ну, Юнги странно-неловко, но поцеловать? Чёрт. Он влип, да? — Дневные занятия звучат не так и плохо, — решается Юнги. Узел как раз спадает, и он делает всё, о чём подумал. Выскальзывает наружу, стягивает свою же футболку и использует её, чтобы вытереть Чимина. Белоснежная сперма на такой же светлой ткани моментально темнеет, оставляя несмываемые следы их страсти. Что же, вау. — Мне нравится, что ты не сразу согласился или отказался, — Чимин вальяжно перекатывается на спину, морщась, когда натыкается на что-то колючее. Недовольно кривится, усаживается на столешницу и смотрит на Юнги. — В тебе определённо есть задатки потенциального… альфы. — Я и есть альфа, — Юнги закатывает глаза, дотирая внутреннюю сторону бёдер Чимина. — Не альфочка, не щенок и не детка. — Альфе не надо это проговаривать, — Чимин забавно морщит носик, растекаясь в улыбке. — Я дам тебе свою футболку. Не стоит щеголять с голым торсом, выходя из моего кабинета. Юнги хочет ответить едко и грубо, в тон их ставшему обычным общению, но… просто не знает как. И надо ли? Он смотрит на Чимина, плавно ступающего по кабинету. Всё ещё преступно голый и доступный. Соскальзывает взглядом на ложбинку между ягодиц и прикусывает губу. Нет, он не будет провоцировать и дерзить. Сам же говорил учителю Паку, что берёт то, что хочет, и ведёт себя так, как хочет. Разве это должно меняться? Юнги принимает протянутую футболку и первым делом обнюхивает её. Пахнет Чимином. Сладкий феромон, который совершенно точно останется на теле, пропитает кожу и даже вода не даст смыть этот запах минимум несколько дней. Идеально. — А это, — Чимин хватает футболку Юнги, — я оставлю себе. Заберёшь на следующем занятии. — Приватном или общем? — На какое хватит наглости, — Чимин сощуривается, — или смелости. — И первого, и второго у меня в достатке, — отбивает Юнги, а потом в доказательство целует Чимина. Уже не так резко и грубо, но всё с тем же желанием подчинить. Не сразу, но получает желаемое — омега в руках напрягается, нехотя расслабляясь и отвечая. Небольшие ладони обхватывают шею, а горячее тело трепетно прижимается. Неплохо. Очень даже хорошо. Намного лучше, чем то, с чего они начинали.

***

Кабинет Чимина становится порочным убежищем: стол знает вес тел, стул — жар поцелуев, а учебники служат немыми свидетелями того, как «уроки английского» плавно сходят на нет, меняясь на… это нельзя назвать уроками секса, потому что Юнги не нуждается в обучении. Но они не занимаются ничем другим. Только ебутся. Быстро, страстно, неудержимо. Юнги, к собственному удивлению, не просто посещает «дополнительные занятия» — ждёт этих встреч. Иногда назначает сам, нарываясь на парах и буквально требуя отработок. Учитель Пак каждый раз закатывает глаза, отвечает потоком колкостей, но ставит карандашиком единицу и приглашает на ставшие традиционными пять часов. Чимин же стонет, всхлипывает и кричит, насаживаясь на член. Этот контраст убивает. Юнги потряхивает, когда он наблюдает, как Чимин снимает очки, откладывает их в сторону и со смешинками-чертями ждёт. Молчаливо зовёт начать. Наброситься, повалить, подмять. Сделать первый шаг, потому что омега больше не делает ни единого. Юнги же вдоволь изучает Чимина. Фиксирует реакции, вкусы, то, как он вздрагивает от прикосновения к внутренней стороне бедра, как стонет, стоит сменить быстрый темп на медленный, как смеётся хрипло и нежно после секса и предлагает остаться на чай, потому что для кофе не время. Он узнаёт, что Чимин терпеть не может холодный пол, что любит сладкий чай, кофе со сливками и что его «ледяная недоступность» в аудитории — ставшая привычкой маска, высеченная на горьком опыте преподавания. В их кабинете эта маска постепенно трескается, оголяя жаркую, отзывчивую плоть и острый ум, который заводит ничуть не меньше стонов. И Юнги привыкает. Спокойно целует Чимина, часто зарывается лицом в сгиб шеи, дышит полюбившимся феромоном и прикусывает кожу. Засосы оставляет редко, но так метко, что однажды слышит любопытное обсуждение. Несколько альф перекидываются типичными фразами, пока одна не режет слух: «как думаешь, кому он достался?» «Достался?!» — мысль резкая, неприятная, гнилая. Чимин не вещь, чтобы доставаться хоть кому-то. Такого, как он, можно только добиваться и покорять, а не… Это отрезвляет и вынуждает присмотреться к окружению учителя Пака внимательней. Несколько студентов, в основном альфы, частенько задерживают Чимина после пары, задавая вопросы с явно не академическим интересом в глазах. И, безусловно, Юнги знает, что там нет флирта, что резкие ответы — это попытки оттолкнуть назойливых детей, но ревность колючими шипами пронизывает сначала сердце, а потом и лёгкие, мешая свободно дышать. Он мечется от непривычных чувств. Злится и не приходит на несколько назначенных дополнительных занятий. Глупо, порывисто игнорирует сообщения от Чимина, не желая признаваться самому себе, по какой же причине он ревнует. Сильнее бесит только то, что его чувства наверняка на ладони проницательного омеги. Потому что, чёрт побери, иногда Юнги ловит на губах Чимина едва заметную ухмылку, когда он намеренно задерживает взгляд на ком-то другом. Точно зная, что Юнги видит. Это повисшее напряжение портит ту похотливую волну секса, которую они так легко выстроили. И Юнги признаёт, что… альфа отреагировал бы иначе. Не сомневался бы в себе, не устраивал молчанок и внутренних истерик. Он делает глубокий вдох и выдох. Спит с мыслью, что у него к Чимину не просто сексуальный интерес, а на следующий день ловит его в кабинете. У учителя Пака сейчас «окно», а Юнги не привыкать прогуливать пары. Чимин не садится за стол, а прислоняется к нему, скрестив руки на груди. Смотрит прямо, без вызова, но с очевидным вопросом. — И с какой целью вы пришли, студент Мин? — Чимин возвращается к тому, от чего они отходили несколько месяцев, но Юнги заслужил. — Пересдать зачёт можно и у другого преподавателя. — Мне не нужен другой. — Ой ли? — Чимин тянет уголок губ в намёке на едкую усмешку. — А что нужно? — Кто, — поправляет Юнги. — Ты. Ты нужен. — Не просто для качественного секса? — Чимин цокает, отворачиваясь. Он явно о чём-то думает, подбирает, перебирает слова — Юнги уже выучил это выражение лица. Задумчиво-взвешенное. Приятно-серьёзное. — Ты понимаешь, что я не даю всем налево и направо? — Понимаю. — Тогда почему ревнуешь? — Чимин бьёт прямо в цель. Его феромон, обычно контролируемый, пахнет сейчас тревогой и чем-то ещё… горечью? Юнги с ужасом понимает, что его ревность могла дать повод думать, что он сомневается в омеге. Тогда как он сомневается в себе. — Мы начали с того, что ты меня упрямо отшивал, а потом я продавил, — Юнги порывается сложить руки на груди, но вместо этого подходит ближе, замирая напротив Чимина. — И я задумался… почему? Навряд ли ты влюбился, да? Чимин поджимает губы и не отвечает. Скашивает взгляд в сторону, словно смущается собственных чувств. Юнги надо быть честнее и прямолинейнее. Что он потеряет? Своё сердце? Судя по тому, как оно бьётся, то давно уже находится в руках омеги, а не в груди альфы. — Я приревновал, потому что засомневался в себе, — нехотя говорит Юнги, убирая руки в карманы джинсов. Взгляда не опускает, смотрит только на Чимина. — Взбесился, тоже на себя. Успокоился и пришёл сказать, что меня не устраивает… не устраивают только занятия. Я хочу больше. — Например? Сердце бешено стучит где-то в горле. — Отношения, — Юнги рад, что голос не дрожит. Он никогда ни с кем не встречался и понимает, что отношения с омегой старше себя — это не просто повстречаться пару месяцев и разойтись. Это серьёзно. С перспективой на будущее, о котором он никогда не думал, но теперь… рассматривает как возможный вариант. — Сожительство, можно не сразу, и всё остальное в том темпе, который мы сами выберем. Тишину разрывает оглушающе бьющийся пульс, который, Юнги надеется, не слышно со стороны. Он смотрит, как уголки губ Чимина приподнимаются. Не в насмешке. В чём-то бесконечно более теплом. — Отношения… — Чимин повторяет медленно, словно смакует слово. Пробует звучание. Перекатывает на языке и потом проглатывает. Встречает прямой взгляд Юнги и кивает. — Хорошо, Юнги. Мне нравится твоё предложение. Это достойно альфы. Чимин моментально расслабляется, скидывая раздражающую учительскую маску и сокращает расстояние между ними. Закидывает руки на шею, улыбается, чувствуя ладони Юнги на талии. Целует. Нежно. Не как учитель, не как недоступный омега. А как его Чимин. Юнги порывисто прижимает Чимина к себе, чувствуя, как что-то щемяще-нежное и прочное встаёт на место там, где раньше доминировало желание догнать и нагнуть, подчинить. Он нашёл не просто любовника. Он нашёл свою пару. Свою сложную, едкую, бесконечно желанную пару. И больше никому не собирается отдавать Чимина.