Ожирение шетледского

Жир. Всегда казалось, как можно так легко набрать жир и почему его приходится сбрасывать в разы дольше? Мол, почему бы не сделать эти вещи богу, если таковой есть, примерно равноправными? Думаю, об этом задумывается довольно много людей. Особенно те, которые худеют. Почему вообще люди должны худеть? Это же, по большему счёту, влияние общества. Здоровое тело — это когда тебя не сдувает ветром, словно лепестки одуванчика в весенний, холодный, резвый ветер, и когда ты в состоянии держать своё тело на ногах. Пухлое тело, так же как и худое, прекрасно по-своему. Зачастую стандарты красоты склонны к женщинам, но если смотреть со стороны лишнего веса, на парней это влияет не меньше. А люди пухлые генетикой? Например, ну, не дано им быть худыми от природы. Разве это плохо? Говорится: «Всему настанет свой конец», но вес останется с тобой до самой смерти, что, в целом, и является твоим концом. Правда, ничего бесконечного не существует. Что-то старое обязано смениться новым или давно забытым другим «старым», завёрнутым в другую упаковку, как обычно это бывает в одежде, например. Бывают долговременные вещи, а бывают мимолётные. Больнее всего видеть, как яблочко, упавшее с дерева, сгнило из-за несчастного случая — всего лишь выпав со своего места проживания. А ведь из косточки могло выйти целое дерево. Коль давайте взглянем с другой стороны: яблоня, с которой упал этот плод, тоже довольно важная вещь. У всего есть свой конец, как было написано строками ранее, но так же и начало. Никогда вещь не берётся из полного отсутствия чего-либо. Эта яблоня тоже когда-то была яблочком, может, тоже упавшим. Но несмотря на это, оно не продолжило гнить, а пустило за собой новые плоды, новое поколение, целую массу новых фруктов, что заменят старые. О цикле можно говорить вечно: о перерождении, реинкарнации, смерти. Но как же иронично выглядит слово «вечно» в предложении про цикл перерождения! Даже эти слова рано или поздно подойдут к концу, так же как и всё. Что-то может сменяться быстро, со скоростью дневного света, ночного... А что-то может держаться до последнего вздоха, до последней капли капельницы, до последнего глотка кислорода под водой, до последнего взгляда. В самом деле, главный герой нашего повествования, Шетледский, никогда не задумывался над такого рода вещами. Не было такого, что мальчик сядет в ванной, глядя на стекающую воду, и начнёт думать о реинкарнации и смерти. Не было резких навязчивых мыслей или же долговременных диалогов на тему психологии. Он видел в жизни нечто иное: единственный смысл была вещь. Вещь, что всегда успеет закончиться; вещь, что иногда даже не может пускать свои плоды; вещь, которая терпела ужасающие муки ради удовольствия незнакомой ей личности… Еда. Еда прекрасна была в любом виде: мясо, фрукты, овощи, орехи или же ягоды. Ему было безразлично. Ему нравилось всё. Ни больше ни меньше, лишь один фаворит был у Шетледского… Куриные ножки. Ранее эта курица, возможно, вынашивала детей, заботилась о жизни своего чада и любила. Хоть и крошечным своим мозгом размером в обыкновенный орех, но любила. Она прожила этот долгий путь ради конечной остановки, ради встречи с топором, рассекающим её голову, ради того, чтобы её пожарили, ради того, чтобы чей-то рот смаковал её изувеченное горячее тело. На самом деле, это всё очень преувеличено, так как в природе всегда был цикл. Цикл, что гласит: нет ничего вечного. Одна рыба поглощала другую рыбу, другая поглощала третью… И Шетледский придерживался этого правила очень сильно, даже глядя на веганские фильмы о спасении животных, его только соблазнял периодический вид мяса на экране. Он не вдумывался в смысл экранизации с малых лет, да и планировать не хотел. Шетледский был пухлым парнем, он любил поесть. Даже не в генетике было дело, а в самом желании. В жажде обернуть эту ножку своим ртом, погрузить каждый сладкий, нежный, воздушный кусочек себе в рот и пережёвывать вместе с корочкой и мясом. Шед никогда не видел в этом большой проблемы, да и никто не указывал ему на это в негативном ключе. Пухлый мальчик, ну и пухлый. Какая разница? Не всем суждено быть палками 130/10 .С раннего детства Шетледский не думал об этом. В его почти белоснежных зубах всегда застревала еда, при употреблении пищи лезли волосы в глаза, отчего он их закалывал мамиными заколками. Ох, а мама… Мама готовила Шетледскому просто шикарную еду, яичница таяла во рту. Когда он вкушал это воссоздание, он будто испытывал вкусовой оргазм. Тело пронизывало иголками ощущений, было вкусно, приятно… Когда матушка творила своё волшебство на кухне, Шетледский часто сидел на стуле и наблюдал, как её вьющиеся коричневые волосы чуть ли не попадали в сковородку, но она ловкими пальцами сразу же откидывала прядь в сторону. Мать была грациозная, длинные волосы были часто завязаны в неаккуратный порывистый пучок, который распадался из раза в раз, как только она принималась за работу. При прожарке еды она часто посыпала любимой сырной приправой еду сына, с любовью перемешивала. Кухонная вытяжка шумела так сильно, что иногда Шетледскому было жаль маму. Он-то приходил посмотреть, как она готовит, ненадолго, а той приходилось это терпеть длительное время. Будучи ребёнком, Шетледский обожал свою маму, ценил её. Да и отец тоже был неплохим, просто тёплых воспоминаний с ним у него было неровное количество, как с матерью. В этом «бое», конечно же, кудрявая бестия с распадающимся пучком выигрывала, одерживала победу… В будущем Шетледский и не вспомнит те яркие события в его жизни, как он наблюдал за потеющей мамой над сковородкой, с фартуком, завязанным на её талии. Не будет вспоминать отца… К слову, про папу Шетледского. Его второй родитель был не так старанен, как мать: он не жалел Шетледского по пустякам, не скупился на какое-то подшучивание по поводу веса, пускай и не открытое, но заметное. Шетледский никогда не воспринимал это близко к сердцу, так как не видел никакой проблемы. В детстве у него особо проблем и не было с весом, по сравнению с нынешними событиями. Шетледский был обычным ребёнком, пацаном, который играл палками во дворе, собирал шишки, каштаны, обливался в жаркие дни водой с друзьями, а потом отчитывался перед матерью, почему же с головы до ног весь мокрый. Он любил играть в приставку, любил играть в футбол, хоть и ноги его довольно плохо на плаву держали, и приходилось часто вставать на ворота. Мальчик не был многословным, его словарный запас всегда начинался с «короче» и заканчивался «типа». Короче, так и живём, с «короче» до «типа», типа. Жильё Шетледского не отличалось особым ремонтом или двором, большее значение имел уют. Как после долгого школьного дня, после пачки сухариков, слопанной с друзьями в два счёта, тот шёл домой. Переминался с ноги на ногу, ступая по земле, перепрыгивая низко над землёй лужи, или в более частых случаях — перешагивая. Срывал по дороге зелёные листья весной. Осенью — ярко-буро-красные или же цвета спелого апельсина. Зимой набирал в ладошки снег, выделывая из горстки круглый, твёрдый и крепкий снежок. Иногда снежок он кидал в камин, пока дойдёт до дома; иногда топтал ногами у порога, не успев зайти в свои скромные хоромы; а время от времени — ел. Пережёвывал твёрдый кусок снега, что таял на языке, прицепляясь к нему и оказывая холод на давно нечувствительные зубы Шеда. С переездом из-за работы отца, лицо которого он уже давно не помнит — только цвет волос, что был точно таким же, как у Шеда, и поседевшие виски, которые падали ему на круглое лицо — он попал в новую школу. Она была далеко не так толерантна, как прошлая, ох, далеко не такая…