По краю и после

      В салоне автомобиля витало напряжение — плотное и стрекочущее, будто воздух между ними был заряжен электричеством. Оно пульсировало в такт мягким битам аудиосистемы и сердечному ритму девушки. Донхён больше не говорил. Но в этом молчании обстановка накалялась с каждой последующей секундой.       Автомобиль летел по ночной магистрали со скоростью, что стирала очертания города и встречных машин в неразличимые пятна. По окнам хлестали потоки осеннего ветра, но шум крови в ушах заглушал внешний.       Джиюн никогда не считала себя любительницей острых ощущений, однако почти интимная атмосфера в салоне, бешеная скорость и близость наставника запускали адреналин по венам. Сердце колотилось в удвоенном темпе.       Рядом с этим мужчиной Джиюн было страшно, но вместе со страхом она испытывала нечто еще — нечто за гранью здравого смысла. Страх не должен был возбуждать и заставлять тело гореть. Это было нездорово, глупо и беспечно. Особенно теперь, когда расследование имело — хоть и малые — но шансы на успех. Разгадка была близка, маячила на горизонте страшным финалом.       Донхён был опасен. Джиюн знала это, и все равно позволила найти лазейку в свои мысли, обрести влияние на чувства. Неуместные мысли о наставнике не были в новинку, они давно обосновались в самом темном углу ее сознания, посаженные на цепь. Луна старалась игнорировать их существование, ведь найти себе оправдание с каждым разом становилось сложнее.       В какой-то момент их общение обрело странную форму. Откровения сменились подозрениями, недосказанность — искусной ложью. В обмен провокациями проник завуалированный флирт. Наставник подпускал близко. Настолько, что позволял видеть свои раны — те, что оставил медицинский скальпель и те, что лежали на дне уставших темных глаз. Близко настолько — что ладонь знала тепло его кожи, настолько — что на расстоянии вдоха. А затем — стена. Острый взгляд из-под длинных ресниц и снисходительная улыбка, словно вся эта близость — муляж и фикция. И истинное значение имели лишь разложенные на диване три костюма на выбор, один откровеннее другого.       Каждая новая встреча превращалась в игры разума, и Джиюн никогда не выходила победительницей. Казалось, наставник медленно и методично сводил ее с ума. Заставлял верить и тут же сомневаться в сделанных выводах, водил за нос, путал между разнополярными «друг» и «враг».       Но вопреки этому Джиюн хотелось случайно пошевелить бедром, коснутся голой кожей длинных пальцев, сжимающих рычаг передач. Какой абсурд, какое бесстыдство... Но хотелось так, что приходилось кусать губы и с усилием воли отворачиваться к окну.       Нет же, она не собиралась поддаваться странному влечению, не собиралась переступать черту. Но если бы эту черту переступил он, как бы она отреагировала? Что бы случилось, если бы он сбавил скорость..? «Ты чувствуешь это, да?»       Она не должна была. Не должна была чувствовать. Жар, охвативший тело. Тягу, невидимую, но настойчивую, опасный магнетизм. Не должна была хотеть, чтобы он разрушил последнюю стену, чтобы прикоснулся к ее коже, чтобы овладел ее губами с такой жадностью, с какой смотрел на них ранее. Она не должна была представлять, каким мог быть их поцелуй на вкус, его руки на ее теле. Она не должна была позволять себе думать об этом, потому что…       …Потому что теперь ее тошнило.       Она сжимает зубы с такой силой, что челюсть отзывается резкой болью.       Это ведь только предположение? Шальная мысль, вызванная странным поведением наставника. Эта же мысль слишком быстро обретает чудовищную форму, клыками вонзается в разум и прошивает острой болью грудь. Кусочки воспоминаний складываются в единую картину.       Может, у него провалы в памяти? Может, это последствия его болезни? Может, она что-то неправильно поняла? Но Джиюн больше не верит в совпадения.       Она зажмуривается, и перед глазами возникает изможденный, израненный образ сестры. Убитой Эдемом.       Охваченное жаром тело стынет мгновенно, тягучее желание сменяет мерзкое и липкое ощущение собственного предательства. Она чувствует себя грязной, будто извалявшейся в придорожной грязи. Отвращение к себе и к происходящему материализуется в тошноту.       — Джиюн, — зовет наставник с теплой улыбкой, от которой морозит.       Машина снова набирает скорость.       — Что такое? Волнуешься?       Она не знает, как должна себя вести. Надеть маску не выходит, она чувствует, как лицо кривится, выражая истинные эмоции, стоит страшным догадкам окончательно обосноваться в голове. Желудок скручивает спазмом, паника стремительно душит. Лишившись последних крупиц контроля над телом, Джиюн хватается за горло. Она слишком хорошо знает это состояние — когда ребра сковывает в тиски до невозможности наполнить легкие кислородом, и становится страшно настолько, что мутнеет в глазах. Луна думала, что излечилась от этого.       — Господин… — шепчет она.       Голос тонет в мягком шуме мотора, но Донхён слышит. Бросает короткий взгляд в ее сторону. Игривое выражение лица омрачает жесткий излом бровей.       — Что с тобой?       Она понятия не имеет, кто задает этот вопрос. Понял ли он причину ее страха? Считал ли подозрения?       У Донхёна было две крайности. Иногда он был мягким и нежным, как пух. Этот Донхён был так ласков к ней, протягивал руку, деликатным напором заставлял открыться. Именно он был в начале ее пути, вытащил, когда Джиюн тонула в пучине отчаяния, помог поверить в себя, посеял мысль о том, что еще не все потеряно…       Иногда был категоричным и жестоким, пугающим до мурашек. Этот Донхён вынуждал сомневаться в нем, в себе, в окружающих.       А иногда… иногда понять было невозможно.       От удушья на глаза наворачиваются слезы.       — Остановите… пожалуйста…       Он не задает вопросов. Машина плавно тормозит, колеса шуршат по гравию обочины, щелкают замки. Не дожидаясь реакции спутника, девушка дергает рычаг и толкает дверцу, выскакивая на улицу.       Горло сразу раздирает глухой кашель. Плечом Джиюн опирается на автомобиль и пытается сделать спасительный глоток воздуха. Кажется, еще мгновение, и она потеряет сознание.       Вторжение в личное пространство девушка замечает не сразу. Между лопаток ложится теплая ладонь, и инстинкты требуют немедленно сбросить с себя чужое касание, но Джиюн терпит. Вторая рука аккуратно касается подбородка и поворачивает к себе. Черные глаза Донхёна впиваются в ее.       — Посмотри на меня.       Она вынуждено слушается.       — Дыши со мной.       Рваными глотками Джиюн ворует кислород, стараясь подстроиться под темп, который задает наставник. Он смотрит на нее в упор, не позволяет отвести взгляд и дышит глубоко, размерено. Джиюн повторяет, не прячет глаза, даже когда в них собирается влага.       — Умница.       С каждым вторым-третьим вдохом дыхание выравнивается. Она прикладывает все силы, моральные и физические, чтобы выдержать этот тесный контакт, но сердцебиение не сбавляет оборотов, внутренности словно попали в капкан. Ее колотит.       — Легче? — Донхён будто намерено игнорирует внешние признаки того, что ей как угодно, но не «легче». Это очередная игра? Проверка? А, может быть, пытка?       — Джиюн?       Когда немного отпускает, она кивает. Слезы все же срываются с ресниц и очерчивают контур замерзшего лица. Донхён не отходит, не отнимает руки. Большой палец оглаживает щеку, стирая мокрую дорожку.       — Что произошло?       Подходящий ответ не находится сразу.       — Мне… кажется, я на грани, — Луна решает быть честной настолько, насколько возможно, ведь уверена — он с легкостью считает ее ложь, — и вы пугаете меня.       Мужчина прищуривается, уголок губ намечает неуместную улыбку.       — Совсем недавно ты была очень бесстрашной.       Джиюн моргает, безуспешно прогоняя новые слезы.       — Что именно тебя напугало? Мое поведение?       Тихо посмеиваясь, он наклоняется и шепчет на ухо:       — Не бойся, Джиюн. Мы на финишной прямой.       Она умоляет поломанный рассудок взять себя в руки. Если все так, как она предполагает, если наставник действительно не в себе, если единственный, кто искренне желал спасти ее, где-то там — за колючим взором черных глаз… Как проверить это? Вывести на эмоции? Расшатать самоконтроль? Слишком опасно и рискованно, но хождение по краю давно стало частью ее жизни. Сорвется ли она в пропасть, если попробует?       Решение возникает само собой. Джиюн не думает, не анализирует — иначе чаша весов склонится в сторону здравого смысла, и она снова упустит правду.       — Донхён…       Она зовет его по имени едва слышно, умоляюще. Обвивает пальцами запястье, сильнее прижимая к своей щеке. Наставник не успевает скрыть короткую вспышку удивления.       — Пообещайте, что со мной ничего не случится.       В его взгляде что-то меняется. Тонкий проблеск узнавания, замешательства. Он появляется и исчезает, как сгорающая в черном небе комета.       — Я…       Джиюн цепляется за призрачный шанс, быть может, единственный возможный в ее положении. Делает последний шаг навстречу, и кончиками пальцев дотронувшись до лица наставника, почти касается его губ своими. Шепчет в миллиметры:       — Вы говорили, что не можете позволить себе большего. А те люди… могут?       — Джиюн, что..?       — Прошу, господин. Я могу положиться только на вас.       Сердце бьется в горле, норовя спровоцировать очередной приступ паники. Насколько откровенна ее провокация, насколько сильна его воля остаться на правильной стороне? Она дрожит напротив мужчины на расстоянии выдоха. Ждет неведомо чего, мысленно вознося молитвы пасмурному сеульскому небу. На мгновение время словно застывает.       — Ах, Джиюн-Джиюн…       Тишину прерывает вкрадчивый смех, от которого спина покрывается инеем. Луна вздрагивает, но не успевает отшатнуться.       — Очаровательно.       Еще секунду назад дарящая ласку ладонь зарывается в волосы и до боли сжимает в кулак. Потрясенный выдох тонет в жестоком натиске горячих губ, и Джиюн чувствует, как слабеют ее ноги. От падения удерживает рука, уверенно соскользнувшая на талию. Наставник прижимает девушку к себе, затем к пассажирской двери авто с силой, противоречащей его телосложению. Поцелуй ощущается требованием, оглушает своей интенсивностью — глубокий, развязный, с горечью на кончике языка. Поцелуй рвет ее на части, провоцирует тупую боль в груди и горький всхлип в чужие губы. Поцелуй душит ее истерику, подавляет сопротивление, лишает воли. Поцелуй без капли нежности разрушает надежду на былого союзника.       В голове оглушительно тихо, но одна единственная мысль все же циркулирует по кругу как зажеванная кассета — ее необдуманный шаг оказался шагом в пустоту, от которой не знаешь, чего ожидать. Пасть этой неизвестности только что сомкнулась на ее горле.       Потому она позволяет мужчине терзать свои губы и отвечает с отчаянием загнанной в угол жертвы.       «О, не стоит прибедняться. Ты ведь знала. Или догадывалась, — эхом звучит в голове голос Союн. — Но запретный плод так и манит. Понимаю».       «Нет», — думает Джиюн, когда наставник на мгновение отрывается от ее губ, прикусывая нижнюю.       «Нет», — когда чужой язык вызывающе медленно обводит ее и скользит по нёбу.       «Нет!» — когда кулаки сжимают ворот мужского пальто, но не отталкивают.       «Тебе нравится, сестренка? Целоваться с врагом, главным виновником твоих кошмаров. Моим убийцей. Хочешь его?»       Стыд и угрызения совести говорят с ней родным голосом, рвут в клочья с каждым новым движением губ, но Луна сполна проживает эти ощущения, препарируя собственную душу. Наказывает себя самым нетривиальным способом, предвосхищая в какую бездну саморазрушения рухнет после сегодняшней ночи. Она сохранит этот момент в памяти как величайший акт вероломства, венец вопиющей глупости. Ведь какое-то время назад, будучи беспросветной дурой, Хон Джиюн позволяла себе грезить об этих губах. И будь она проклята, но какая-то дикая, абсолютно невменяемая часть ее рассудка унимается, словно получив желаемое. Она же нашептывает: «Ты ошибаешься, ты делаешь поспешные выводы, ты не знаешь наверняка, он обещал защитить». Этого достаточно, чтобы желать себе выстрела в висок.       Джиюн заслуживает боли. И всего того, что произойдет с ней после.       — Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает наставник, отстраняясь достаточно, чтобы девушка могла рассмотреть его хищное выражение.       Какие эмоции написаны на собственном лице, Джиюн не способна даже представить. То, что она испытывает находясь в ловушке цепких рук — не просто страх. Это смесь из ярости, ненависти и отвращения.       К нему.       К себе.       Она молчит, ответить нечего. Во взгляде мужчины не озвученное понимание ее дерзкой выходки. Но он ведет свою игру, игнорируя очевидное. Ласково вещает, утешая:       — Предупреждал ведь. Обожжешься.       Донхён безумен и утягивает ее за собой.       — Тебе нужно бояться не меня. И не со мной.       Напоследок он стирает пальцами разводы туши с ее щек.       — Надеюсь, тебе уже лучше. Нам стоит поторопиться.       Когда он отходит, и хлопает водительская дверь, ей не становится легче. Джиюн рвано выдыхает — некрасиво, отчаянно, с хрипом. Рукавом плаща зло трет губы, но отпечаток предательства не стереть из памяти так же легко, как стереть до жжения кожу.       Гнев сотрясает крупной дрожью. Сначала хочется закричать. Так, чтобы сорвало голос, чтобы хоть кто-то откликнулся на ее раненый вопль. Но это быстро проходит. Слезы высыхают на ветру, и все эмоции гаснут, будто щелкает предохранитель. Внезапно становится плевать на произошедшее, на последствия, на собственную жизнь. Организм подает тревожный сигнал, но в моменте опустошение ощущается благословением. Джиюн словно пробита насквозь и вместо сердца зияющая рана, но внешне с ней почти все в порядке. Лицо превращается в застывшую маску.       Больше не имеет значения, что ее ждет дальше. Есть цель и новообретенная решимость довести все до конца, чего бы ей это не стоило. Ради сестры, ради друзей, что рискуют своей репутацией и жизнями, ради тех, кого уже поглотил Эдем и тех, кто еще не попал в эту смертельную петлю.       Вдох-выдох.       Вдох.       Еще пару минут она позволяет себе успокоиться, осознать положение и сделать выводы.       Холодный ветер пробирает до костей, над городом нависает тяжелая грозовая туча. Собирается дождь. Джиюн возвращается в машину.       — Вы правы, господин. Бояться слишком поздно.       Не поворачиваясь к ней, Донхён отзывается:       — Все непросто. Я обещал помочь, но для этого ты должна доверять мне. Абсолютно. Мы ведь обсуждали это не раз и не два… Иначе во всем этом не будет никакого смысла.       Голос звучит глухо, весь его образ выражает смертельную усталость. Внутри Джиюн поднимает голову холодная ярость. Черта-с два она позволит ему манипулировать собой и дальше. Она воспользуется каждой возможностью, обернет против него мельчайшее проявление слабости, сделает все возможное, чтобы выйти из этой партии победительницей.       Ее глаза пусты, но на губах расцветает улыбка:       — Давайте поторопимся.       Донхён странно — почти болезненно — усмехается, несколько долгих секунд всматриваясь в кромешный сумрак за лобовым стеклом. И заводит мотор.