Часть 1
9 июня 2025 г., 21:22
— Чего я хочу? — повторил Бэкджин по телефону, пораженный так, как это с ним случалось редко.
Какого хрена Хумин до сих пор не понял? Как он до сих пор не собрал все воедино после стольких лет хаоса?
Я хочу, чтобы ты был рядом со мной.
Я хочу тебя.
Даже если мне придется заставить тебя это сделать.
Вместо того чтобы сказать что-либо из этого, он повесил трубку.
***
Пак Хумин врывается в его кабинет, как он привык делать в последние несколько недель. Бэкджин никогда не признается вслух, как сильно он любит, как сильно он наслаждается этим правом и одновременной срочностью, которая заставляет Баку искать его без промедления. Годами Бэкджин был лишен даже возможности его видеть. И в течение нескольких недель Баку искал его чаще, чем драк или объяснений, или чего-то еще. Бэкджин на самом деле не обращал внимания на причину. Итак, Пак Хумин входит внутрь и, конечно же, не имеет совести дождаться, пока Бэкджин закончит свою домашнюю работу, прежде чем выпалить, зачем он сюда пришел: — Скажите им подписать заявления. Бэкджин сдерживает смешок. Намеренно медленно он заканчивает решение уравнения, и только потом кладет ручку на стол, наклонив голову в сторону человека, который был для него всем всего несколько лет назад. — И зачем мне это делать? Как же это восхитительно. Эта напряженность в плечах Хумина, как насторожен, когда они просто обмениваются словами, осознавая опасность, которой стал Бэкджин. Даже не применяя силы. Как же он идеален, горячо негодуя на фоне холодной монохромности офиса Бэкджина. — Я прошу тебя по-хорошему, — рычит он. — Мне это не нравится. — На Бэкджин. Но у Бэкджина есть собственное представление о том, куда должен вести этот разговор, поэтому он грациозно встает и обходит стол. Хумин настороженно наблюдает за траекторией его движений. Он прав, что подозревает. Но он, вероятно, понятия не имеет, до какой глубины разврата опустились фантазии Бэкджина за годы их разлуки. Он дает ему лишь проблеск этого, позволяя предложению вырваться из его уст. — Не мог бы ты сказать «пожалуйста»? — Что? Ошеломленный, широко распахнув глаза, Хумин смотрит на него, скривив рот от отвращения. Он не обращает на это никакого внимания, осознавая, как социальные конструкции формируют в нас стыд и отрицание. Осознает, как упорно Хумин будет бороться с ним, несмотря на неизбежность положения. Пришло время спустить курок. — Ты бы встал ради этого на колени? Слова заставляют Хумина усмехнуться, его челюсть сжимается с едва скрываемой яростью. Бэкджин молча смотрит на него. — Ты больной ублюдок, — следует окончательный, нерешительный, сердитый ответ. Баку понимает, что Бэкджин настроен серьезно. — Ммм. А ты хороший сын. Все напряжение в плечах Баку исчезает. Глаза крепко зажмурены, зубы стиснуты, руки сжимаются в кулаки в карманах его дурацкой куртки. Медленно, осознанно. Он позволяет одному колену коснуться земли; вскоре к нему присоединяется и другое. И затем Баку полностью становится на колени у ног Бэкджина. Навалившееся ощущение — нечто непередаваемое. Сила, болезненное удовлетворение от того, что наконец-то Хумин умоляет о чем-то, с чем он сам не справится. Он ему нужен. И Бэкджин может отказать ему, если захочет. Бэкджин лениво наклоняет голову к плечу и облизывает губы. — Ты победил, — заявляет Хумин, прерывисто дыша. — У меня больше нет выбора. За этим порывом, за извращенным удовольствием от того, что слышишь эти слова из уст любимого человека, скрывается что-то еще. Что-то болезненное, маленькое, гнилое семя, проросшее и ползучее, чтобы обвиться вокруг каждого ребра. Бэкджин игнорирует это, как и большинство вещей, которые его беспокоят. Но что он не может игнорировать, так это жар. Желание притянуть к себе лицо Баку. Поэтому он не сопротивляется. Бэкджин хватает лицо, которое теперь принадлежит ему, и тянет его за подбородок к своим губам. Это кусающий поцелуй. Никакой деликатности, никакой терпимости к удивлению. Бэкджину все равно, что Баку под ним напряжен — по крайней мере, поначалу. Когда реакции по-прежнему нет, Бэкджин без колебаний кусает нижнюю губу Хумина. Слишком резко, одновременно оттягивая и кусая, ощущая привкус железа на языке и жадно слизывая его. И тогда Хумин сдается. Его руки жесткие и непреклонные. Как и его губы, когда он отвечает на поцелуи. Сплошная дикость, никакой утонченности. Это больше похоже на схватку, чем на поцелуй, как будто Баку передаёт свою ярость и отвращение, пытаясь причинить ему боль отказом в ответном поцелуе. Этого времени едва хватает, чтобы судорожно вдохнуть, но Бэкджин знает, что этот момент будет питать его в течение нескольких месяцев. Наконец-то у него есть все, что он хочет. Заставляя себя отстраниться, чтобы не начать раздевать Хумина. Он смотрит на измученное выражение лица своего друга детства, словно приговоренного. Бэкджин ненавидит грязь. Но никогда не любил Хумина так сильно, как сейчас — с кровью и синяками, портящими его красивое лицо. — Теперь ты мой, — тихо говорит Бэкджин. Взгляд Хумина блестит от непролитых слез. Вместо того, чтобы поцеловать их, как хочет Бэкджин, он отпускает его. Возвращается к своему креслу, садится, не удостоив взглядом стоящего на коленях, шатающегося мужчину в центре комнаты. — Добро пожаловать в Союз.***
Пак Хумин становится тенью себя прошлого. Бэкджин продолжает говорить себе, что это пройдет. Что иметь рядом личного призрака всегда лучше, чем не иметь его вообще. Они никогда не повторяют то, что произошло в его офисе, и никогда не решают эту проблему. Бэкджин доволен тем, что Хумин всегда на его побегушках, делает то, что ему приказано, вынужден представать перед ним всякий раз, когда он просит. Он доволен, говорит он себе, что эта ненависть направлена на него. Это лучше, чем ничего из того, что у него было за долгие годы. Иногда, когда Пак Хумин приходит, чтобы дать отчет или получить свое следующее задание, он просто остается там, в офисе, закрытый от мира, за исключением Бэкджина. Хотя наличие людей для него безопаснее во многих смыслах, Бэкджин всегда предпочитает быть наедине с Хумином. Поэтому чаще всего их никто не беспокоит. Никого в самом офисе, но и в укрытии тоже никого, диван пуст от любых развалившихся на нем фигур. Главный офис уже некоторое время лишен присутствия Сонджэ. А Хумин, по выбору или по необходимости, уходит редко. Он останется там, на диване, глядя в пустоту, или опустив голову в ладони. И иногда Бэкджин балует себя. Он изучает черты его лица, такого молодого, но уже такого изможденного. Желтый свет от стола падает на его щеку, создавая тени на губах. Бэкджин будет вникать в детали, испытывать желание и злиться на поведение Хумина. — Давай устроим спарринг, — говорит он ему однажды, заканчивая делать домашнее задание, просто чтобы посмотреть на реакцию. И он действительно её получает, хотя она оказывается неожиданной. На лице Хумина появляется удивление, но вскоре оно исчезает, а напряженные сухожилия на его шее выдают его состояние. — Нет,— резко отвечает он. — Почему? — Потому что я убью тебя. Это не предупреждение и не угроза, это простой факт. Это причина. Бэкджин задается вопросом, какие следы оставят эти руки, сжимая его шею. — Можешь попробовать, — говорит он сейчас, чувствуя, как его губы дергаются от удовольствия. Хумин смотрит, и Бэкджин задается вопросом, сколько раз он представлял, как убивает его. Руки на его горле, нож в животе, проломленный череп? Какая фантазия принесла ему наибольшее удовлетворение? — Встань. — Иди на хуй. — Встань. Насмешка, руки Хумина сжаты между коленями, голова откинута в сторону, чтобы игнорировать Бэкджина. Но Бэкджин не привык, чтобы его игнорировали, и не терпит этого. Его также, по совпадению, довольно трудно игнорировать. Это его королевство. Он стоит в центре комнаты, перебирая пальцами внутренний шов карманов брюк, и смотрит сверху вниз на этого человека, который отказывал ему на каждом шагу и который, наконец, сдавшись, запер лучшие части себя. Он делает это намеренно? Он лишает Бэкджина этих частей, просто из вредности? «Нет», — думает Бэкджин. В Пак Хумине не так уж много мелочности, чтобы делать что-то назло. — Сражаться с этими тупыми головорезами было не очень весело, — добавляет он теперь провокационно и снисходительно. — Какая трата времени. — Борьба не должна приносить удовольствие. — Разве нет? Ты не можешь сказать мне, что тебе не было весело спарринговаться со мной. Тишина. Разочарование начинает покалывать кожу Бэкджина. — Я единственный равный тебе. Я единственный, кто может победить тебя. И ты единственный, кто может меня победить. — Неужели так легко было меня заменить? — спрашивает он и испытывает отвращение к своему хриплому голосу и кому в горле. Бэкджин редко поддается сентиментальности. Изменение становится очевидно, если судить по тому, как Хумин бросает на него взгляд. Он моргает. — Этот Готак, — продолжает Бэкджин, уже более уверенно, когда понимает, что ответа не последует. — Он был хорошей заменой? — Именно поэтому ты послал Сонджэ его искалечить? Может быть. Может быть. —Ты ублюдок, — шипит Баку и, вскочив на ноги, хватает его за воротник и швыряет об стену. Пальцы вдавливаются в кожу горла Бэкджина, и именно там его внимание и остается. Такая мелочь, почти несущественная. Это даже не было бы настоящим прикосновением, если бы острые кости его костяшек не впивались в его трахею, все глубже с каждым глотком Бэкджина, когда его кадык ударяется о них. — Почему ты продолжаешь это делать? — рычит Хумин. Его горячее от гнева дыхание охватывает лицо Бэкджина, пахнущее жвачками, которыми они давно перестали делиться. Бэкджин смотрит на него с отработанным равнодушием. Ярость на его лице так и просится, чтобы её провоцировали. Он хочет оставить её там. — Мне нужна причина? В конце концов он останавливается, потому что знает, что это сведет его с ума. — Ты пошёл против моего отца. — Может быть, я просто хотел привлечь твое внимание. Бэкджин скучал по нему. По его огню. По его искре. По его нелепой одержимости мангой и его громкому смеху. Он скучал по тому, как его рука обвивала его затылок, по той легкой привязанности, которая приходит между друзьями. Но эти дни давно прошли. Он пытается вернуть их, и цена за это высока. Это также кроваво, но кровь никогда не беспокоила его. Пока это была не его собственная кровь. Его слова кажутся Хумину нелепыми и невозможными, потому что его губы кривятся в отвращении, обнажая зубы, за которые Бэкджин заплатил бы, чтобы их лизнуть, и он отворачивается. Это противоположно тому, чего хочет Бэкджин. — Ты научил меня драться, — снова говорит он, прислонив голову к стене, что заставляет его немного отодвинуться в объятиях Хумина. — Может быть, я отплачиваю тебе. — Ты разрушаешь мою жизнь. — Какая жизнь? — наконец рявкает Бэкджин, скаля зубы. — Это то, что ты себе представлял? Играть в копа в школе головорезов, быть избитым своим пьяным отцом? Никаких оценок, никакой работы, никаких денег. Кажется, это задевает, или, может быть, он просто так это говорит. Впервые за много лет давая волю эмоциям. Возможно, явный гнев, которому Бэкджин не позволял выходить за рамки уже много лет, оказался достаточным, чтобы шокировать Хумина. — Я предлагаю тебе жизнь. Деньги. Власть. Место рядом со мной. — Почему? О, Бэкджин хочет ударить его, задушить его. Оставить синяки и следы своих пальцев и зубов. — Не притворяйся, что ты этого не хочешь. Не притворяйся, что я тебе не нужен. — На Бэкджин. Он осознает, что задыхается. Как глупо. Он не задыхается, когда дерется, не задыхается, когда получает удары. Но вот он, задыхается от гнева и чистых, постыдных эмоций прямо на глазах у Хумина. Он так легко встревожен, Пак Хумин, так сбивается с толку всякий раз, когда его черно-белое видение мира подвергается сомнению. И вот как он выглядит сейчас — смущение прогнало большую часть его законной ярости. Взгляд прыгает между глазами Бэкджина, ищет, но Бэкджин не может дать ему ответ на этот неявный вопрос. На кону слишком многое, и обнажать себя, открываться во всех своих необработанных частях Хюмину — значит только получить отказ. Он предпочел бы сохранить обостренные эмоции, острые ощущения от соревнования, Пак Хумин как угорь, извивающийся в его хватке. Он только хочет, чтобы он прекратил пытаться убежать. — Бедный маленький Баку, — воркует он, расслабляясь. — Вечно гонится за чем-то, чего не может иметь. Вечно притворяется, что не хочет того, что хочет. Это снова повергает Хумина в ярость. «Лучше, —думает он. — Он делает вид, что сражается, чтобы защитить, а не причинить боль; но мы оба знаем правду». Никакого ответа, по-прежнему, и это начинает его раздражать. Это раздраженное, но решительное молчание. Если Баку и говорит, то не думает, он не складывает воедино поведение Бэкджина. Бэкджин слишком крепко обхватывает запястье на шее, нажимает большим пальцем на уязвимое место, где выступают вены. Дикая, животная часть его хочет разрезать его ногтем, попробовать на вкус. — Ты хочешь причинить мне боль? Сделай это, — рычит Бэкджин, бросая вызов, на который он хочет ответить. Хумин не разочаровывает. Глухой хрип прорывается у него в горле, когда Хюмин вкладывает всю силу в захват — пальцы сгибаются под его ушами в кость. Прошли годы с тех пор, как кто-то укладывал его на спину. Годы с тех пор, как кто-то действительно имел шанс победить его. И вот Хумин швыряет его на мягкий ковер, выбивая из него дыхание. Он не отпускает его горло, его хватка усиливается, словно проверяя решимость Хумина раздавить кости и мышцы в мелкую пыль, оставив Бэкджина мертвым на полу. Кровь бурно приливает к вискам, вены на шее пульсируют слишком быстро, их сдавливают широкие, твёрдые как камень руки Хумина. Когда Бэкджин смотрит на него вот так, лохматые волосы падают на глаза, темные круги нарисованы над круглыми скулами, потрескавшиеся губы сжаты в тонкую мстительную линию, он понимает, что не против умереть вот так. Эта мысль пугает его настолько, что он начинает смеяться, едва хрипя под давлением. По какой-то причине это заставляет Хумина отстраниться. Давление на горле уменьшается, исчезает, но Бэкджин не позволит ему, не позволит ему уйти . Не позволит ему притвориться, что это не то, чего они жаждали годами. Он хватается за ту часть Хумина, до которой может дотянуться — за предплечья, — тянет и рычит ему прямо в лицо: — Добивай, трус долбаный. И нет, он не позволит Хумину убить его, конечно, нет, но он не может допустить, чтобы он отступил в тень, за безопасные линии. Особенно не тогда, когда он чувствовал его таким диким и тяжелым над собой. Пак Хумин превзошел его ожидания. Его рот такой же твёрдый, как и всё остальное в нём, хотя Бэкджин готов поспорить, что им пользовались реже, чем кулаками. И самое худшее: несмотря на абсолютное недоумение от неожиданного движения у Бэкджина внутри пробуждается что-то ещё — он раскрывает рот шире под Хумином. Без подталкиваний, без просьб, Бэкджин просто позволяет ему взять. И начинает брать взамен, как только становится ясно, что Пак Хумин слишком застенчив, чтобы настаивать на этом. Он даже издает удивленный, восхитительный звук, когда Бэкджин вталкивает свой язык ему в рот, начинает облизывать острые концы зубов, надеясь выпустить кровь и покрыть ею нёбо и язык Хумина, так что он никогда не избавится от этого вкуса. Бэкджин знает, что собственный вкус Хумина теперь никогда не покинет его губы. Губы, которыми он двигает с определенной настойчивостью, и, наконец, Хумин отвечает тем же, прижимая его к полу, на четвереньках, хватка Бэкджина на его предплечьях скользит к бицепсам, бесстыдно сжимая. Куртка Хумина широко распахнулась в драке, и ее концы щекочут бока Бэкджина. «Пора от этого избавиться», — думает он. Он очень осторожно следит за тем, чтобы не разорвать поцелуй, когда выпрямляется, вынуждая Хумина отступить достаточно, чтобы сесть. Как он уже много раз представлял себе, он хватает эту идиотскую куртку, тянет и толкает, чтобы заставить его понять. Послушание не является чем-то присущим Пак Хумину, далеко нет, но он легко сбрасывает куртку. Пальцы Бэкджина тянутся к рубашке. Бэкджин двигается быстро, понимая, что секундная пауза может вернуть Хумина к здравому смыслу и его глупой вере в правильное и неправильное. Однако Пак Хумин, похоже, сейчас не испытывает особых угрызений совести: он прекращает поцелуй, хватает подол рубашки и стягивает ее через голову. Годы вылепили его тело до совершенства, далекого от тех немногих случаев в прошлом, когда Бэкджин был благословлен видом голого по пояс Хумина. Жесткие линии его груди и живота заставляют стекать по подбородку слюну, как у чертовой собаки, жаждущей засунуть руки и язык к каждой выпуклости и впадине. К результатам тех отсутствующих лет, которые Хумин провел без него. А в этом мягком свете кожа Хумина превращается в золотую карту долин и гор, которую нужно покорить. Однако у него нет времени любоваться, потому что Хумин решает, что у него есть право ответить взаимностью, и начинает работать над одеждой Бэкджина. Выглядеть старше своих лет — необходимость в его профессии. Поэтому он стал носить элегантные водолазки и рубашки. Он мысленно похлопывает себя по спине за свой выбор на сегодня — черная рубашка на пуговицах явно выводит из терпения Хумина — тот хватает и рвёт пуговицы. Не дожидаясь, пока она расстегнется, он начинает гладить талию и грудь Бэкджина, неуклюже в своей похоти. Когда он позволяет себе упасть вниз, у Бэкджина мелькает полубезумная мысль: «Он снова меня задушит». Но не его руки находят его шею, а горящие губы. Он кусает и засасывает, и там будут синяки, которые нужно спрятать под высоким воротником. «Хорошо», — думает он, ненавидя себя за то, что так думает. Такая поза позволяет их груди тереться о друг друга. И Бэкджин не может сдержать тихого шипения, когда их соски соприкасаются, а шелк его рубашки слишком толстый для разгоряченной кожи. Хумин не прекращает свои ласки. — Лучше, чем Готак, а? Он провоцирует, понятия не имея, обоснована ли его ревность. И на самом деле не хочет знать. — Ты гребаная змея, — рычит он. Эта оскорбление вызывает у него бесконечное удовольствие. Зубы цепляются за пульсирующую вену на его шее. Бэкджин наклоняется, чтобы повернуть свое лицо к впадине ключицы Хумина, вдыхая запах пота. — Ты моя самая большая ошибка, — тяжело дышит Хумин. Сожаление льется из него, как ладан, густой и тошнотворный. У Бэкджина сдавило горло. И винит в этом Хумина за то, что тот душит его или за те синяки на шее. — Заткнись, — рычит он, потому что слова попадают в то место, которое, как он думал, уже не может причинить боль. Пережиток прошлого. Прошлого, которое он похоронил. Он не может позволить Хюмину быть мягким и заставлять его желать этого. Поэтому Бэкджин кусает кожу, заставляя его дергаться и кричать, но Бэкджин только сжимает челюсть, пытаясь прогрызть мышцы. Ногти в затылке, царапают слишком сильно, вероятно, вызывая капли крови, которые запятнают его воротник. Звучит как рычание, восхитительный привкус железа на его зубах. Бэкджин отпускает его; Хюмин ругается на него вслух и резко отбрасывает назад за шею так сильно, что голова ударяется о пол. Накопившаяся ярость выплескивается через действия Хумина, заставляя его обращаться с Бэкджином грубее, злее, и это то, что ему нравится. Заставить Хумина потерять контроль всегда было его целью. Сбросить его с пьедестала. Он промакивает место укуса, поднимает руку к лицу. Его глаза расширяются при виде крови. Бэкджин улыбается ему кровавыми зубами. На мгновение они оба замирают, и Бэкджин задается вопросом, неужели это то самое? В тот момент, когда он осознает, насколько это полный пиздец, в тот момент, когда его фальшивая мораль побеждает жар в его животе? И затем окровавленные пальцы с силой давят на его губы. Бэкджин не заставляет его умолять, спокойно открывает рот и облизывает металлические пальцы, обхватывает их языком, закрывает глаза со звуком, который он никогда не назовет стоном. Мозолистые пальцы у него во рту, и он пытается засунуть их глубоко в горло, хотя бы для того, чтобы почувствовать вторжение, сделать его жестоким и оскорбительным, в то время как его ногти впиваются в нежную кожу. Хумин цепляет пальцами за нижние зубы Бэкджина, резко дергает. — Не надо, — предупреждает он. Бэкджин собирается выплюнуть пальцы, чтобы зашипеть на него, но Хумин заменяет руку ртом, а костяшки пальцев — языком. Это должно было быть местью, думает он — ведь что ещё может быть? Какая еще причина у Хумина была бы, чтобы трахнуть его? Тем не менее, он целует его глубоко, с заботой, которую нельзя приписать к чему-то бесполезному. Это немного пугает Бэкджина. Эта эмоция вызывает боль в груди. Одна рука собственнически зарылась в его волосы, другая не желает отпускать его подбородок, заставляя смириться с медленным темпом поцелуя, не давая сделать его грубым и кусать так, как ему хочется. Намеренно или нет, когда Пак Хумин двигается, его колено упирается между ног Бэкджина, прямо в его промежность. Он уже твердый, начинает протекать на нижнее белье, и внезапный контакт заставляет его выгнуть спину, задыхаясь. Хумин отстраняется, глядя на него широко раскрытыми темными глазами, будто видит его впервые. Но неуверенно колено вонзается глубже, и он замолкает: раскрывает рот и закатывает глаза. Неожиданно ему понравился вид Пак Хумина, стоящего над ним на коленях и пристально смотрящего на него. Он знает: его внешний вид отражает эту роль. Он бреется, отказывается от волос на торсе, ухаживает за собой — ведь это лучший способ привлечь людей. Внешность — это все. Но это приобретает новый оттенок, когда взгляд Пак Хумина темнеет, когда он наблюдает за ним, когда он тянется, а затем останавливается, почти не в силах сопротивляться. Бэкджин знает, что он является воплощением совершенства. Он не будет против, если Хумин все испортит. Продолжая гоняться языком за кровью на собственных зубах, Бэкджин поднимает обе руки к поясу Хумина, возвращая его внимание к насущному вопросу. Ребячество, думает он, когда его пальцы встречаются с резинкой — дешевая ткань его черных спортивных штанов оскорбительна для него. Бэкджин завернул себя в модную одежду и безупречный образ : идеальные оценки и ровный голос. Пак Хумину никогда не приходилось притворяться тем, кем он не является. И сейчас он тоже не может притворяться — полностью голый и обнажённый перед взглядом Бэкджина — наконец-то. Хотя это неудивительно, он всё равно потрясающе красивый. Вся эта кожа, мускулы, двигающиеся под ней, темные и глубокие глаза, жесткие темные волосы на лобке. Его член твердый и покрывается каплями предэякулята там, где прикасается к животу. Но когда он тянется к Баку, желая, чтобы Хумин оказался беспомощен по его воле, Бэкджина отталкивают обратно на ковер. Не давая даже возможности коснуться. Хумин ложится на него своим весом так быстро и решительно, что тот даже не успевает попытаться снова — и скользит губами по его груди. — Я тебя ненавижу, — заявляет он, уткнувшись лицом в живот. Его голос звучит так, будто он вот-вот заплачет. Бэкджин смеётся над ним, резко и холодно, но это не мешает Хумину продолжать свои мысли, — я ненавижу, что ты так с нами поступил. «Ты сделал», — думает Бэкджин, но так и не произносит эти слова — они растворяются от прикосновения зубов под его пупком. Бэкджин позволяет своим ладоням дотянуться до широких лопаток Хумина, щипая его позвонки, ощущая, как он тает, зажатый между напором сверху и твердой опорой пола. — Мы могли бы быть потрясающими, — размышляет Хумин. Его мысли бесформенны, они подобны струйкам дыма, за которые невозможно ухватиться. Бэкджин собирается ударить Хумина по щеке, но его кулак легко перехватывают сильные пальцы, а на запястье смыкаются зубы. Почти нежно. Он довольствуется тем, что прижимает колено к боку Хумина — движение слабое, не вызывая сопротивления. У Хумина хватает наглости фыркнуть, и рука Бэкджина хватает его за волосы — угрожающе, предупреждающе, но он быстро забывает об этом, когда Хумин начинает дергать его за ремень. Никакой утонченности. Бэкджин некоторое время наблюдает за его борьбой, ценя эту неуклюжесть, выдающую нетерпение, а затем в конце концов вжимает оба колена в бока Хумина, подгоняя его. Баку выдыхает и, не мешкая, вырывает ремень. Всего мгновение и он избавляется от брюк и нижнего белья, поскольку обувь была выброшена где-то в ходе жаркого противостояния. Если честно, Бэкджин ожидал, что Хумин смутится при виде его члена, возбужденного и твердого. Но Хумин никогда не оправдывал чьих-либо ожиданий. Он просто молча наклоняется и берет кончик между губами. Никакой прелюдии. В этом жесте больше откровения, чем в самом ощущении — мягкие губы плотно обхватывают головку, посасывая, как леденец, пробуя на вкус. Бэкджин прикусывает щеку изнутри, сдерживая остатки контроля. Из горла вырывается низкий, протяжный звук, когда он касается языком. Его ладонь грубо сжимает основание, стекающая слюна делает движения еще более влажными, скользящими. Но Пак Хумин, искусный губитель Бэкджина, не спеша посасывает только кончик, отказываясь спускаться ниже. Хуже всего то, как это сводит Бэкджина с ума — он начинает извиваться; видеть это мучительней внезапных облизываний его губ. Он двигает бёдрами в попытке добиться большего, но Хумин двигается вместе с ним — и всё напрасно. Рука Баку жёстким обручем удерживает его, не давая двигаться — он полностью в его милости. Они равны по силе, но Бэкджин ощущает себя абсолютно беспомощным, как только Хумин захватывает инициативу. Ни секунды собранности — только дрожащее животное желание. В тот момент, когда по виску Бэкджина стекает пот, а пальцы в волосах Хумина превращаются в карающие, умоляющие когти, Хумин решает, что с него хватит. И тогда волна тепла накрывает его целиком, остро и мучительно разом; жар становится тисками. Он всхлипывает, ноги подгибаются; напряжение обрушивается мощной волной — головка его члена оказывается глубоко в горячем горле Хумина. «Это не его первый раз», — проскальзывает в голове горькая мысль. Но можно ли думать о чём-то ещё, когда тебя так искусно принимают? Слюни стекают между его пальцев, перемещая то, что он не может взять в рот. Его язык прижат к основанию члена, его бедра отчаянно двигаются, и Бэкджин закрыл глаза от натиска, но он не должен : он должен смотреть, потому что это не продлится долго, это... Оргазм застает его врасплох. Кажется, Хумина это не так уж удивляет, и он издает звук, который должен быть записан и звучать в ушах Бэкджина все оставшееся время. Он жадно сглатывает, оттягивая кончик назад. Он может на секунду потерять сознание. Когда Бэкджин возвращается к реальности, переводя дух, настойчивый взгляд на его лице — тот, о котором он много раз мечтал в прошлом. Хумин выпрямляется, кладет руку на центр груди Бэкджина и прикусывает губу. Он выглядит таким бледным, на фоне золотистой с этом свете кожи Хумина. Он просто призрак, пытающийся выпить жизнь реального, осязаемого человека, который его касается. Хумин начинает дрочить свой член, не отводя взгляда. И черт возьми, это зрелище — совсем другое. Если темные глаза, не желающие пропустить ни малейшего движения, — сама суть вожделения, то наблюдать, как Хумин получает удовольствие, глядя на то, какой беспорядок он сделал с Бэкджином... Это нечто совершенно другое. Все заходит еще дальше, когда Хумин облизывает свою руку, и язык, который всего несколько минут назад ласкал его член, теперь смачивает костяшки пальцев. В запертом ящике стола есть флакончик смазки, с тех пор как Хумин вступил в Союз. Но он не скажет этого. Не признается, как иногда — не часто, но бывало — Баку так заводил его, что, глядя на открытый участок кожи, когда он менял рубашку, Бэкджин, оставшись один, трогал себя. Мастурбировал тут же за столом, представляя Хумина на коленях, как в ту первую ночь, когда он сдался. Вместо этого Бэкджин садится, игнорируя немедленный протест Хумина, и наклоняет голову вперед. Он позволяет слюне скопиться во рту, затем медленно высовывает язык. Слюна капает на покрасневшую головку члена Хумина, уже мокрую от предэякулята. Это грязно, это отвратительно, но Бэкджин никогда не заботился о чистоте, когда дело касалось Пак Хумина. Он наклоняется, готовый оказать ответную услугу, но резкий, внезапный рывок за волосы останавливает его. — Разреши. — Нет. — Почему? — Потому что я себе не доверяю. — Что, ты собираешься задушить меня своим членом? Хумин не отвечает, но его челюсть дергается, давая понять, что он задет за живое. На губах появляется жалкая, мерзкая ухмылка. Бэкджин выдергивает у себя из головы несколько волосков, пытаясь вырваться из захвата, открывая рот, чтобы обхватить член Хумина. Все протесты тут же пропадают, когда Хумин подавляет стон, закрывает рот рукой и сильнее хватает волосы Бэкджина. Намек на зубы, рука Хумина скользит вперед, чтобы поднять челку Бэкджина. Это оставляет его странно уязвимым, но ему все равно : не может быть все равно, когда пульсирующая тяжесть на его языке заполняет его так идеально. После всего этого времени он получает Баку. Он получает власть над Пак Хумином еще одним способом — зеркалом того, как сам принадлежит ему. На Бэкджин преуспевает во всем, за что берется, и это не исключение. Он теряется в ритме и скольжении, в грубости волос на лобке, в постоянном сжатии кулака в его прядях, на грани насилия. Хумин бесконечно стонет, тяжело дышит и судорожно вздыхает, порой наклоняя бёдра, чтобы проникнуть ещё глубже в горло Бэкджина. Он ни разу не жалуется, но Хумин каждый раз останавливает себя. Бэкджин чертовски этого ненавидит, потому удваивает усилия. Его имя, переходящее в стон, когда Хумин кончает, — самая сладкая музыка для его ушей. Но Бэкджин знает, что будет дальше; знает, что Пак Хумин отступит, замкнётся в себе, будет так стесняться, что не появится здесь ещё несколько дней, если не недель. Поэтому Бэкджин отстраняется и позволяет горячим струям спермы запачкать свою голую кожу от груди до пупка — теперь у Хумина не будет выбора. Он не может притворяться, что этого не произошло. Грудь поднимается и опускается, как после спринта, мышцы живота пульсируют от пост-оргазменных спазмов. Эта картина будет преследовать его до конца дней, как бы мало их ни было. Сердце Бэкджина сжимается. На зло, он проводит пальцем по одной из белых полос, и, убедившись, что взгляд Хумина направлен на него, вытягивает язык и облизывает палец. Он не успевает сглотнуть, как рот Хумина с силой накрывает его губы. Бэкджин честно думал, что тот уйдёт быстрее, чем он успеет моргнуть. Но Хумин снова прижимает его к полу, настойчиво проникает языком, целует глубоко и неторопливо, как будто готов к ещё одному раунду. Именно тогда Бэкджин начинает ощущать тревожное беспокойство — словно мурашки бегут по его животу, взбираются к горлу, под кожу, скрываясь под фиолетово-синими пятнами на шее, как следами былых сражений. Вместе с этим приходит волна собственничества, и, не обращая внимания на то, насколько они оба потные и липкие, Бэкджин сцепляет руки вокруг сильной шеи Хумина. Кончики его пальцев находят след укуса, который он оставил на этой гладкой коже, и надавливают на него, проглатывая ответный крик. Когда они наконец размыкают объятия, и Хумин опускает голову ему на плечо, Бэкджин отчаянно думает: оставайся здесь. Оставайся рядом со мной.
