Азазель?

В глубине заброшенной комнаты царил густой полумрак, пропитанный пылью и тишиной. Лишь дрожащий свет одинокой свечи, зажатой в дрожащих пальцах Вэйна, выхватывал из тьмы очертания древних стен, покрытых паутиной и трещинами. На полу, между сколотым паркетом и слоем вековой грязи, проступал зловещий кровавый круг — то ли нарисованный, то ли выжженный в дереве, его края пульсировали в такт колеблющемуся пламени. Воздух был тяжелым, густым, словно пропитанным чем-то нездешним. Вязкий запах серы смешивался с терпким ароматом горящего воска, создавая удушливую смесь, от которой першило в горле. Каждый вдох обжигал легкие, а в ушах стоял навязчивый шепот — то ли ветра, пробирающегося сквозь щели, то ли чего-то другого. Вэйн стоял в центре круга, его пальцы судорожно сжимали потрескивающую свечу. Воск капал на кожу, но он не замечал боли — только бормотал, срывающимся голосом, заученные слова, звучащие как проклятие и мольба одновременно: — ..Et spiritus obscurum voco te... — Последний слог повис в воздухе, и пламя свечи резко дернулось, будто что-то невидимое прошло сквозь него. Тень на стене изогнулась, приняв неестественные очертания, а где-то в глубине комнаты раздался тихий, леденящий душу смех. Без предупреждения пламя свечи резко вздрагивает, будто втягивая в себя воздух, а затем взмывает вверх высоким, дрожащим столбом огня. Его желтоватый свет внезапно сменяется мерцающим синим оттенком, отбрасывающим на стены призрачные блики. Тепло уходит, словно его поглотила сама тьма, и в комнате становится неестественно холодно. Из ниоткуда налетает ледяной ветер — он кружит по углам, срывает с пола клочья пыли, заставляет свечу трещать и коптить. Воздух густеет, наполняясь чем-то тяжелым, почти осязаемым, и в нем явственно проступает запах тлена и старой крови. А затем — движение. Из кровавого круга медленно поднимается тень. Сначала это лишь расплывчатые очертания, будто дым, клубящийся над углями. Но с каждой секундой форма становится четче, плотнее, обретая контуры человеческой фигуры, но слишком вытянутой, слишком... неправильной. И тогда в темноте вспыхивают два алых огня — глаза, горящие, как раскаленные угли. Они не отражают света, а словно пьют его, оставляя вокруг лишь густую, непроглядную мглу. Тень выпрямляется во весь рост, и комната наполняется тихим, шипящим шёпотом, словно сотни голосов говорят разом — на языке, который нельзя понять, но от которого стынет кровь. Голос существа разорвал тишину, словно ржавый нож, вонзившийся в плоть. Он был странно мелодичным — как падающий кристалл, рассыпающийся на тысячи острых осколков, но в то же время пронзительно-резким, будто сталь, царапающая стекло. Каждое слово обжигало слух, оставляя после себя едва уловимый звон, будто в воздухе дрожали невидимые струны. — Как трогательно... — Фраза прозвучала с язвительной сладостью, растягиваясь, как капля яда, падающая в воду. Существо медленно склонило голову, и алые глаза вспыхнули ярче, освещая его черты — слишком острые, слишком неестественные, чтобы быть человеческими. Тонкие губы искривились в усмешке, обнажив ряд безупречно ровных, но от этого лишь более жутких зубов. — Мальчик, зовущий тьму даже не веря в нее. — Последние слова прозвучали с притворным сочувствием, но в них явно читалась насмешка. Тень сделала шаг вперёд, и пол под ней на мгновение почернел, будто выгоревший пергамент. Холодный ветерок пробежал по комнате, заставляя пламя свечи метаться в предсмертной агонии. — Ты прочитал слова из книги, даже не понимая, кого зовёшь, — продолжило существо, и его голос теперь звучал как шёпот сотни людей, сливающихся в один дисгармоничный хор. — Но раз уж ты начал давай посмотрим, на что ты готов ради того, что просишь? Вэйн инстинктивно рванулся назад, пятки грубо ударились о неровные доски пола. Сердце колотилось так яростно, что звон в ушах почти заглушал голос существа. Кровь, горячая и густая, пульсировала в висках, а в груди поселилось ледяное ощущение, словно кто-то сжал легкие обледеневшими пальцами. Но он не имел права дрожать. Сжав челюсть до хруста, Вэйн резко выпрямился. Пальцы сами собой сомкнулись в кулаки — ногти впились в ладони, и эта боль, острая, земная, стала якорем. Не показывай страха. Старая истина, вызубренная еще в академии: демоны чуют слабость, как грифы чуют гниль. Назови свое имя. — Голос должен был звучать твердо — но первые слова вырвались сдавленно, будто сквозь тугую петлю на горле. Он сделал паузу, втянул воздух, запах серы обжег ноздри, заставил себя продолжить... — И что ты хочешь за договор? — Последнюю фразу удалось выговорить четче, почти спокойно. Только вот веки предательски подрагивали, а в уголках зрения плясали черные пятна — тело кричало "беги", но теперь было поздно. Существо медленно наклонило голову, и в его алом взгляде вспыхнул интерес, страшный и откровенно-голодный. — Оо... — его голос скользнул по коже, как лезвие по обнаженным нервам. — У тебя есть зубы, человечек. Как забавно. Моё имя Азазель. Оно сделало шаг вперед, и тени вокруг сжались, будто комната вдруг стала меньше. — Но прежде чем спрашивать цену, ты уверен, что готов ее услышать? Я хочу... большую известность. — Голос Вэйна дрогнул, словно тонкая струна, задетую неосторожным пальцем. Он проглотил ком в горле, но горечь от собственных слов осталась — горькая, как пепел. — Сколько бы я ни пытался, — он закусил губу, резко оборвав фразу. Воспоминания всплывали сами собой: пустые залы после выступлений, равнодушные взгляды, смешки за спиной. "Ты слишком стараешься", "Будь проще", "Может, это не твое?" — сотни фраз, которые въелись в кожу, как осколки стекла. — Публика не любит меня. Он не собирался говорить этого вслух — но слова сорвались сами, тихие, будто признание в чем-то постыдном. Голова непроизвольно опустилась, подбородок почти коснулся груди. "Неудачник. Ничтожество. Посмешище." Но — нет. Резким движением он заставил себя поднять взгляд. Связь с бесом нельзя было терять — даже если от этого чудовищного присутствия сжималось горло, даже если каждый мускул тела кричал "беги". Горячий воздух обжигал кожу, но это было по-настоящему. Просто иллюзия, игра разума. Не реально. — Мне нужна помощь, Азазель. — Имя сорвалось с губ почти беззвучно, но комната будто содрогнулась в ответ. А потом — он посмотрел в его глаза. Глаза Азазеля... Они горели, как расплавленный рубин, глубокие и бесконечные. В них можно было утонуть — и забыть, что где-то есть мир за пределами этого взгляда. И сам бес... Он был прекрасен. Слишком совершенный, чтобы быть правдой. Черты — острые, но изысканные, как у древней статуи. Кожа — бледная, будто подсвеченная изнутри. Даже тени, обтекающие его, ложились идеально, подчеркивая каждую линию. Вэйн почувствовал, как жар разливается по щекам. Это просто страх, попытался он убедить себя. Только страх. Но сердце билось так, словно рвалось наружу. Азазель улыбнулся — медленно, словно пробуя на вкус его смущение. — Как трогательно... — его голос прозвучал как шелест шелка по обнаженной коже. — Ты просишь о славе, но готов ли ты заплатить за нее той ценой, которую я назову? Он сделал шаг ближе. — Давай-ка обсудим детали.