безоблачный день на фотоплёнке

Был ли у Римуса выбор? Ха-ха, смешная шутка. Больше не шутите. А если без раздражённой язвительности и по существу, то нет, выбора у Римуса не было. Просто в середине апреля, когда он вернулся домой после, как назло, не лучшего школьного дня, родители улыбчиво огорошили его новостью, что этим летом он едет в лагерь. Римус был, мягко говоря, шокирован. Стоял посреди коридора, так и замерев с рюкзаком на полпути к полу в руке, и молча хлопал глазами. Папа добродушно похлопал его по плечу, поясняя, что это для его же блага, что Римус стал совсем уж замкнутым в себе затворником и что ему нужны новые знакомства, побольше веселья и активностей и солнечный свет. Римус был категорически не согласен, но не мог пойти против него и согласно кивающей мамы, которая вскоре начала свою речь — о том, как она переживает, что её сыну совсем не с кем гулять, что он только в книгах своих сидит и носа из них не показывает и даже на улицу в такую хорошую погоду выходить отказывается. Всё было решено ещё до его прихода домой и под обсуждение не ставилось: Римус едет в летний лагерь на целых три недели — и точка. Это, конечно, было обидно, где-то внутри всё металось и вопило о несправедливости. Но Римус, говоря откровенно, всё понимал: и волнение родителей за него, и их банальное желание отдохнуть от несоциального пятнадцатилетки в их квартире — так что злиться себе не позволял. Но факт остаётся фактом: выбора у него не было. Хотя всё не так плохо, как может показаться, правда. Во всём остальном выбор был, и вполне обширный. Как минимум Римусу позволили самостоятельно выбирать чемодан, ведь оказалось, что он не выезжал куда-то так долго, что его старый, купленный, кажется, ещё в дошкольном возрасте, успел развалиться в кладовке и использованию не поддавался. Выбор Римуса пал на тёмно-коричневый и пластиковый. Он осторожно поглядывал в сторону бежевого, с тканевой текстурой, но мама покачала головой со словами, что светлые оттенки слишком уж пачкаются, а на пластике не остаётся пятен, и Римус с ней согласился. Перебирая свои ящики в поисках вещей, которые он мог бы взять с собой, Римус наткнулся на целую коллекцию так и не тронутых наклеек, лежавших до лучших времён, до нового блокнота или до того самого момента, когда Римус наконец добьётся более красивого почерка, чтобы соответствовал красивым наклейкам. Он долго смотрел на эту стопку в своих руках. Боуи с верхнего листа смотрел в ответ. В итоге победу в гляделки одержал Боуи, а Римус отложил стопку в сторону и решил, что разберётся с ней позже. Той ночью, привычно проснувшись от жажды спустя несколько часов после засыпания, Римус ещё дольше стоял над столом и смотрел на лежащие там наклейки. Переводил взгляд на стоящий посреди комнаты чемодан и возвращался обратно к наклейкам. Это закончилось мыслью “Да чёрт с ними, и что мне сделают“, включённой настольной лампой и шуршанием листов со стикерами и привело к тому, что наутро, взглянув на свой чемодан, Римус рухнул обратно на кровать и, уткнувшись лицом в подушку, взвыл от стыда. Тёмно-коричневый пластик был бесповоротно испорчен наклейками с тематикой Боуи — альбомы, рисунки, цитаты — и добит парочкой с Нирваной. Римус не стал сдирать весь этот кошмар только потому, что побоялся оставить противные и ещё более ужасные пятна клея на новой недешёвой покупке. Увидев это, мама погладила его по голове, а отец рассмеялся и сказал, что вот это другой разговор и первый шаг к успеху. Римус, вымученно улыбаясь, хотел исчезнуть из этого мира на пару десятилетий, чтобы этот чемодан развалился так же, как и предыдущий. Но его мечтам, конечно, было не суждено сбыться, так что в день сбора всех отдыхающих у нескольких автобусов он был вынужден так и потащиться с этим стыдом на колёсиках. Как ни прискорбно признавать, тогда Римус вспоминал все известные ему проклятья с особым усердием и чувствовал чуточку больше обиды на отца, который улыбчиво — будто издеваясь, честное слово — сказал, что не сможет отвезти его на машине только потому, что “Чем раньше начнётся веселье, тем лучше!“. Опять же, Римус был категорически не согласен, но кто его слушал? Обрадовало только то, что семья Люпинов приехала одной из первых и чемодан закинули в багажное отделение, так что мало кто успел увидеть этот позор. На этом радости закончились. Римус в последний раз обнялся с родителями, получил по чмоку в каждую щёку и по парочке новых наставлений в каждое ухо и, напоследок сказав, что любит их, и пообещав хорошо себя вести, юркнул в автобус.

× × ×

В общем, к происходящему в данный момент привела совокупность немалого количества событий. Удивительно много вещей должно было сойтись только ради того, чтобы Римус стоял, сжимая руками лямку наплечной сумки, в дверях автобуса и торопливо оглядывал места, расположенные по самой идиотской концепции, которую только можно было придумать. Такую расстановку сидений Римус называет “никакого-личного-пространства“, и это наименование вполне исчерпывающе. Вряд ли что-то может лучше описать ряды кресел, попарно расставленных напротив друг друга. Не просто два-три кресла, расположенных между такими же парами-тройками, как делают во всех нормальных автобусах, не-ет, это было бы слишком просто и не по-издевательски. Римус, честно, человек неконфликтный и даже не особо раздражительный, но прямо сейчас искренне готов плюнуть в лицо тому, кто подумал, что это отличная идея — развернуть кресла так, чтобы пара была повёрнута лицом к другой паре. Для компании друзей на четверых — замечательно. Для интровертного Римуса, мечтающего хотя бы о крупице уединения, — страшный сон наяву. С надеждой на покой — хотя бы относительный, хотя бы максимально возможный в набитом подростками автобусе, когда один незнакомец сидит рядом и ещё два напротив, хотя бы за ну пожалуйста? — Римус, действуя по принципу “чем дальше, тем меньше внимания“, следует в конец салона и выбирает одно из двух самых отдалённых купе. Это далеко не купе, но кто запретит ему так их называть? Вот именно, что никто. Он замечает лишь пару человек среди всего множества кресел. К его счастью, ни на одном из самых дальних ещё никто не сидит, так что Римус, забившись в угол, размещается с комфортом и не трясётся о том, как глупо он выглядит и не напрягает ли кого чем бы то ни было — просто своим существованием, например? кто знает, что там у людей в голове, — когда достаёт из сумки электронную книгу. Обыскав все карманы, даже потайные, Римус обречённо заключает: наушники благополучно забыты в комнате, следовательно, любые мечты о уединении бьются вдребезги и с характерным звоном. Римус погружается в чтение с надеждой отвлечься от внешнего мира и забыть об окружающих звуках. Но его счастью было не суждено осуществиться. Автобус начинает заполняться людьми, и вскоре — позади нет даже главы — один из них садится прямо напротив Римуса. Римус бросает на него быстрый взгляд исподлобья, сталкивается с чужим любопытным взглядом и тут же утыкается обратно в книгу, умоляя внутри своей головы: “Не говори, не говори, не говори, не говори...“ — Хей, — окликает незнакомец, звуча дружелюбно, — не видел тебя раньше. Ты здесь впервые? О, ну конечно. Римус выпрямляется, но книгу не откладывает, храня в душе надежду на то, что его всё-таки оставят в покое вплоть до прибытия в лагерь. Теперь он может без стыда рассмотреть сидящего напротив незнакомого парня. В глаза бросаются светлые волосы и голубая футболка с принтом “Парка юрского периода“, на которую ещё до кучи повесили пару значков с мемными грызунами. Незнакомец дружелюбно улыбается и создаёт вполне хорошее впечатление, так что Римус переступает через себя и, по привычке хватаясь за лямку своей сумки в поисках заземления, неуверенно отвечает: — М-м, да, я первый раз в лагере. “А ещё более по-идиотски это сформулировать было нельзя?!“ — вопит его внутренний голос, и Римус хочет провалиться сквозь землю от нахлынувшего чувства стыда. Он чувствует, как вспыхивают кончики его ушей. — Круто! А я уже четвёртый. У нас с моими друзьями традиция ездить сюда каждое лето. Римус понимающе мычит в ответ, и где-то в области висков ворочается что-то мерзкое, колющее, шепчущее, насколько Римус другой. Насколько он отличается от ребят, что уже четвёртый раз ездят в лагерь вместе. Незнакомец тем временем мечтательно продолжает: — Первая смена — это всегда что-то потрясное и незабываемое. Ладно, любая смена такая, но первая всё равно особенная. “Такое забудешь“, — безрадостно думает Римус, но не меняется в лице, только, не зная что ответить, кивает, чтобы не показаться бестактным. — О, и я Питер, кстати, но можно просто Пит. Питер протягивает ему руку, и Римус, помешкав секунду, пожимает её. — Я Римус. Просто Римус. — Ого, типа как в том ми... — Римус? — раздаётся рядом звонкий женский голос. Римус смотрит вбок и встречается взглядами с подошедшей только что веснушчатой девушкой с высоким хвостом рыжих волос и фотоаппаратом на шее. Питер радостно приветствует её. — Как в том мифе о волчице? И тебе привет, Пит. Она даёт Питеру пять, когда усаживается рядом с Римусом. Он прочищает горло, прежде чем ответить: — Да, верно. Мой папа — любитель мифологии, и он решил, что назвать ребёнка максимально странным именем — это отличная идея, ха-ха... — Мы дружим с двумя братьями, которых назвали в честь звёзд, — пожимает плечами Питер. — Нас не удивишь странными именами, так что вообще не парься об этом. Рыжеволосая девушка согласно кивает. И, что ж, уже то, что они не начали сразу же хохотать над его идиотским положением, можно считать хорошим знаком, ведь так? — Именно. Я Лили. Названа в честь цветка и всё такое, так что могу понять все эти заморочки с именами. Можешь звать меня просто Лилс, если хочешь. Рада знакомству, Римус. Она уверенно улыбается, и на её щеках появляются ямочки. Римус невольно улыбается в ответ. — Взаимно, Лили. — Присоединяюсь! Я тоже очень рад знакомству, Римус, — подмигивает Питер. — Взаимно, Питер. Это так... странно. Очень тепло, и волнительно, и непривычно. Странно. Вот так заводят друзей? Или хотя бы знакомых? Просто подсаживаются и называют имена? Вот так просто? Эти мысли заставляют что-то глубоко внутри Римуса шевелиться и вызывают у него слишком много непонятных, незнакомых чувств. Но это... возможно, приятно. Как минимум не отталкивающе, хотя привычная неуверенность всё равно ворочается в груди и шепчет, что всё это глупости и совсем скоро Римус облажается настолько, что они пожалеют даже о том, что назвали ему свои имена. Но Римус пытается себя успокоить напоминанием, что это будет потом, а пока всё в порядке, — и это чуть-чуть помогает. — А что ты читаешь? — интересуется Лили, и в её тоне не сквозит фальшью. — Это ведь киндл, да? Римус кивает в подтверждение. — Да так, просто детектив, ничего особенного... — Обожаю детективы! — гордо сообщает Лили, и её улыбка доходит до искрящихся глаз, оставляя в их уголках складки. — Расскажешь подробнее? Может, я его уже читала, и мы сможем обсудить, или я, наоборот, не читала, и тогда ты сможешь посоветовать мне? Если ты хочешь поговорить и всё такое, конечно, но просто знай, что я всегда счастлива поболтать о книгах. Говоря откровенно, Римусу слегка непривычно. Лили очень яркая, и звонкая, и уверенная, перенимающая на себя всё внимание, и Римус, долгое время находившийся среди полутьмы своей комнаты в компании только молчащих книг и неторопливо разговаривающих родителей, чувствует себя слегка сконфуженно. — О-о, это ты зря, — тянет Питер, и Римус вопросительно поднимает брови, поворачиваясь к нему. — Лилс может болтать о книгах часами и даже не устать. Если не хочешь слушать о том, как она тащится по Конану Дойлю, то лучше прямо сейчас беги из страны. Римус удивлённо хлопает глазами. Таких совпадений не бывает, да? — Ха, ты меня недооцениваешь! — самодовольно сияет Лили. — Побег из страны — слишком слабое оружие против меня. Чтобы вот так просто Римус прямо сейчас читал серию, которую обожает его новая знакомая? Ну не бывает же так. С логической точки зрения — бывает, конечно, и удивительного в этом ничего нет. Но учитывая удачу Римуса — это вау, ого и да ну. — Я перечитываю “Этюд в багровых тонах“, — осторожно отвечает он и прикусывает губу. Лили устремляет на него восторженный взгляд. — Да быть не может! Ты покорил моё сердце! Римус поджимает губы, когда они дёргаются в смущённой улыбке. — Только не говорите мне, что вы сконнектились и теперь это я должен бежать из страны, — легко усмехается Питер. — Именно! — Лили машет кистью руки в его сторону, прежде чем с горящими глазами обратиться к Римусу. — Прежде чем я начну расспрашивать тебя о каждой детали, не хочешь сделать фото? На память и всё такое. Это ведь невероятное совпадение, согласись, и как по мне, оно должно быть увековечено. У Римуса расширяются глаза. — Фото? Со мной? Лили довольно кивает. — Если ты хочешь, конечно, я не могу настаивать. Римус тяжело сглатывает. Он не любит фотографироваться, вот совсем. Главная проблема — он почти никогда не получается на фото нормально. Но отказать новой знакомой и обидеть её? Плохое первое впечатление. Даже если не первое, а второе или тринадцатое — всё равно очень и очень плохо. Но, раз уж на то пошло, то группка пикселей не должна стать концом света, правда? Этим успокаивает себя Римус, когда, стараясь выглядеть расслабленным, пожимает плечами. — Отлично, — констатирует Лили, прежде чем взять камеру в руки, и добавляет: — Потом надо будет как-нибудь с тобой их согласовать, прежде чем я буду их распечатывать. Римус рассеянно мычит согласие в ответ. К первому щелчку он подготовиться не успевает, потому на первом фото наверняка получается с идиотским лицом и нервно сжатыми на лямке сумки пальцами. Для второго он стремится придать лицу больше умиротворённости и подобия улыбки и надеется, что у него это получается. Но, стоит признать, Лили — прирождённая фотографица. Она подбирает правильные слова для подбадривания, советует, как лучше повернуть голову и куда лучше положить руку, и просто создаёт приятную атмосферу, даже в начинающем быть душным автобусе среди кучи незнакомых людей. Так что к десятому щелчку камеры Римус улыбается уже искренне и верит, что получается в пикселях вполне неплохо. После Лили переключается на всё желавшего попасть в кадр Питера и щёлкает и его. Он корчит шутливые рожицы и выделывает с пальцами что-то такое, чего Римус никогда не видел, хотя он бывал и в кукольных театрах, и в цирках, и даже на мастер-классе в театре теней. Но узлы, в которые Питер завязывает свои пальцы, — достойны откровенных аплодисментов. После Лили делает ещё много разномастных фото, от вида из окна до прикольных теней на складках блузки, и наблюдающий за ней Римус искренне восхищается тем, как она разглядывает красоту в таких мелочах, как разводы на лампе или царапины на сумке. Он не решается сказать об этом вслух, но любуется с приоткрытым ртом. Завершив фотосессию удовлетворённой улыбкой, Лили выключает камеру и, вернув её к себе на шею, поворачивается к Римусу. — Что насчёт поговорить о Шерлоке Холмсе? — ухмыляется она. И Римус соглашается. И не жалеет. Разговор с Лили — это что-то совершенно невероятное, невообразимое и едва ли передаваемое. Возможно, только Римус, до этого долго разговаривающий только с родителями, учителями и плакатами на стенах, так это ощущает, но даже если и так, то что с того? Ведь Лили оказывается потрясающей собеседницей. Она говорит чётко и слаженно, уверенно и воодушевлённо, задаёт правильные вопросы, смотрящие в самую суть, и, главное, умеет слушать, но не просто ждёт своей очереди говорить. У неё какое-то своё мышление, не поддающееся восприятию других людей: она выдвигает такие теории, что даже у Питера, особо не вслушивающегося в их разговор, падает челюсть. Римус откровенно восхищается — и в один момент нерешительно говорит ей об этом, за что получает благодарную улыбку. Но, честно говоря, в то же время он и стыдится, ведь сам оказывается собеседником на уровень хуже. Отсутствие опыта и страх сказываются, Римус путается в словах, заплетается языком и запинается. Но за весь разговор Лили ни разу не поправляет его, не насмехается, не злится, лишь терпеливо ждёт, пока тот сделает глубокий вдох, чтобы правильно выразить мысль. Римус не может осознать до конца, как же сильно он ей благодарен. В какой-то момент Лили вдруг заявляет, что ей нравится его слушать и у него необычный, но прекрасный разум. Его уши тут же вспыхивают от смущения, и он бормочет слова благодарности, но под рёбрами разливается что-то по ощущениям похожее на горячий чай. Со временем диалог смещается с темы Шерлока Холмса, и Питер присоединяется к ним. Позже в автобусе появляются подруги Лили и Питера: Марлин с красными кончиками волос и Мэри с чокером из бусин на шее. Лили представляет им Римуса, и Мэри приветливо машет рукой, а Марлин с широкой улыбкой трясёт его ладонь в рукопожатии. Время на пару минут переваливает за назначенное время отправки, и Римус подозревает, что больше людей не придёт. Но он ошибается. Когда он, сопровождаемый и немного смущённый направленными на него четырьмя парами глаз, рассказывает своё мнение насчёт глобального потепления — и как их диалог к этому пришёл? — в грозящие закрыться двери вбегает парень со спадающим с плеча рюкзаком и совершенным беспорядком из волос на голове. Лили вскидывает руку вверх, и парень, тут же уловивший это движение, расплывается в широкой улыбке и восклицает на весь автобус: — Эванс! Он бегом добирается до конца автобуса и, сияя от радости, раздаёт всем кулачки в знак приветствия. — Поттер, — улыбчиво щурится Лили. — Сохатый! — восклицает Питер. — Поттер, — ухмыляется Марлин. — Привет, Джеймс, — машет рукой Мэри. Джеймс, он же Поттер, он же Сохатый, плюхается рядом с Питером и бросает рюкзак себе под ноги. — Как я рад вас видеть! — Мы тебя тоже, — подмигивает Питер. — Но мы должны тебя познакомить с нашим новым другом! Барабанная дробь! Наблюдавший за шумом-гамом Римус опешивает и, распахивая глаза, впивается пальцами в лямку сумки, когда на него вдруг возвращается всё внимание. Лили и Марлин отбивают барабанную дробь ладонями по коленям, Мэри хихикает, прикрывая рот ладонью, и под этот аккомпанемент Питер сообщает: — Твоему вниманию, Сохатый, представляе-е-ем, — он делает паузу, указывая на Римуса обеими руками, — Римуса! Главного фаната Ирэн Адлер после Лилс, умельца вышивать крестиком и знатока анекдотов! Уши Римуса снова предательски вспыхивают. Джеймс устремляет на него искрящийся взгляд и тараторит: — Вау! Моё почтение, Римус! Я Джеймс, Джей, Джим, Джейми, Сохатый или любое другое прозвище, которое ты мне придумаешь, и я очень рад знакомству с такой талантливой личностью, как ты! — Я тоже рад знакомству, Джеймс, — неуверенно отвечает Римус и предательски подрагивающей рукой отбивает протянутый кулачок. — Я жду подробный рассказ о том, как у вас всех дела! — не терпящим возражений тоном заявляет Джеймс. — Обязательно, Поттер, но только после того, как Римус закончит рассказывать о причинах глобального потепления, — тоном, вызывающим ещё меньше желания возражать, улыбчиво обещает Лили. Всё внимание вдруг снова упирается в Римуса, и он удивлённо хлопает глазами от осознания, что она запомнила, о чём он говорил и что он не закончил. Это вызывает новые, незнакомые ощущения где-то под рёбрами. На этот раз, возможно, Римус чувствует на чуточку меньше неловкости, когда снова начинает рассуждать вслух в сопровождении уже пяти пар глаз.

× × ×

Путь до лагеря проходит, к шоку Римуса из сегодняшнего утра и к радости Римуса из настоящего, прекрасно: в неутихающих обсуждениях всего подряд, от планов на предстоящую смену до этики в вопросе клонирования людей. Большую часть поездки Римус проводит молча, говоря что-то вслух, только если к нему обращаются напрямую, но он ловит себя на мысли, что ему всё происходящее действительно нравится: и активная жестикуляция Джеймса, и интересные факты Лили, и торопливый стиль речи Марлин, и хихиканье Мэри в ладонь, и достойные цитатника фразы Питера, и его, Римуса, нахождение в углу купе, когда он может просто слушать и смеяться вместе со всеми с очередной может-быть-даже-не-смешной шутки и чувствовать себя совершенно легко и счастливо. Всё это создаёт особую атмосферу дружеской посиделки, в которой Римус, казалось бы, вовсе не должен принимать участие, но в которую его затащили, по сути даже и не спросив, сказав только, что теперь он “наш новый друг“. Римус не влился, его влили как-то сами собой, что никто и не заметил, но все, кажется, только рады. Особой деталью, о которой Римус не говорит вслух, но которую отмечает в своём мысленном списке хороших черт, служат разномастные значки на их рюкзаках и сумках. Римус не любит распространяться об этом, и вряд ли он вообще когда-нибудь об этом говорил хотя бы кому-нибудь, но знание, что его новые знакомые поддержат его, если он вдруг признается, что любит мужчин, согревает махровым пледом и дарит ощущение ещё большей безопасности рядом с этими людьми. “Спасибо, что вы открыты“, — проносится в голове, когда взгляд в очередной раз падает на разноцветные флаги на их вещах. Только когда автобус начинает сбавлять ход, Римус вдруг вспоминает, что знает этих людей не больше двух часов, но уж точно не десяток лет — хотя в моменте всё ощущалось именно так. Он привычно проверяет содержимое своей сумки с целью убедиться, что всё на месте, и поправляет лямку на плече, уже готовый спокойно встать. Но как только автобус останавливается у ворот, Джеймс срывается с места, едва успев схватить с пола рюкзак, и проталкивается к двери сквозь таких же нетерпеливо соскачивших подростков. Римус смотрит ему вслед, чувствуя, как его лёгкие заливает цунами стыда от осознания, что его компания, оказывается, всё это время напрягала Джеймса настолько сильно, что он не смог усидеть рядом с ним даже лишней минуты. И это обидно, так чертовски обидно, потому что за всё это время Римус успел поверить, что его нахождение среди новых знакомых если не доставляет удовольствия, то хотя бы не причиняет неудобств. Но, конечно, он облажался даже в таком простом предположении и, очевидно, провалился по всем фронтам, но он даже не имеет понятия, что сделал не так... Видимо, вся горечь отражается на его лице, ведь Лили, застегнув набедренную сумку, понимающе улыбается ему. — Ты не подумай, он не бескультурный, просто очень ждёт встречи кое с кем. Разлившаяся волна стыда собирается обратно в прилив, позволяя вдохнуть полной грудью и выдохнуть с облегчением. Римус делает ещё несколько вдохов и выдохов, прежде чем ответить. — Ясно, спасибо, — неуверенно, но искренне улыбается он, обхватывая лямку сумки пальцами. Римус рассчитывал, что будет покидать автобус в привычном одиночестве, и даже не задумывался об этом — до тех пор, пока никто из его новых знакомых, поправив на плечах и в руках сумки с рюкзаками, не остался стоять у своих мест вместо того, чтобы последовать примеру Джеймса. — Ты чего застыл? — беззлобно подтрунивает Питер, укладывая ладонь на плечо замершего на своём кресле Римуса. “А вы чего?“ — глупо шутит Римус у себя в голове, но не говорит вслух и только мотает головой. — Нет, ничего. — Тогда идём же, — столкнув ладони с характерным хлопком, улыбчиво командует Лили, и Римус рад послушаться. Вне автобуса становится намного более шумно, людно и хаотично. Повсюду снуют отдыхающие-заключённые, воздух заполнен громкими голосами, пространство — яркими пятнами чужой одежды. Много болтовни, много движений, мало предсказуемости и спокойствия. Подъезжают машины семей, отказавшихся пользоваться услугами автобуса. Дети выпрыгивают из дверей, вливаются в толпу, создавая только больше хаоса. Римус впивается пальцами в лямку сумки, загнанно оглядываясь. Он понимает, что ноги замерли у самых дверей автобуса, только когда Лили обхватывает его запястье и тянет — не грубо, не жестоко, скорее заботливо — в сторону. — У тебя ведь есть чемоданы? И этот, казалось бы, обычный вопрос словно бьёт Римуса по голове. За беззаботное время посиделок в автобусе, когда всё шло вроде как хорошо, он благополучно успел забыть о главной причине его вселенского позора. О чемодане с наклейками. С глупыми, бесхозными, несуразными наклейками. Промямлив что-то в подтверждение, Римус неохотно семенит за Лили к группе подростков, растаскивающих свои вещи из багажного отсека. Она без труда отыскивает свой по элегантному чехлу с яркими узорами. Римус с не бо́льшим трудом находит свой позор на колёсиках. Даже если Лили обращает на этот кошмар внимание — а она, конечно же, обращает, просто не может не обратить, — её тактичность не позволяет ей высказаться вслух. Они присоединяются к успевшим отойти в сторону Питеру, Марлин и Мэри, ведущих оживлённый диалог о, кажется, фильмах ужасов. Никто не смотрит в сторону чемодана у его ног, но Римус всё равно отворачивает его лицевой — испорченной — стороной к своим голеням, лишь бы это могло увидеть как можно меньше человек. Осмотревшись, Римус находит глазами Джеймса: тот стоит в нескольких шагах от друзей и, возбуждённо стуча ступнёй по асфальту, резво крутит головой. Лили, не участвующая в обсуждении ужасов — “Просто не люблю этот жанр, я всё же предпочитаю детективы“, — сначала делает множество снимков всего вокруг, от бабочки на травинке до своих кроссовок на асфальте, а оставшись довольной своей фотоплёнкой безоблачного дня, привлекает внимание Римуса и заводит с ним непринуждённый диалог. Но в один момент вдруг мрачнеет и невольно замолкает. Римус прослеживает её взгляд и замечает стоящего особняком парня в чёрной рубашке и с ещё более чёрными волосами до плеч. Римус переводит взгляд обратно на поджавшую губы Лили. Она прикрывает глаза, прежде чем заговорить — тише, чем говорила раньше: — Извини. Он... мой старый знакомый. Там долгая история. — У меня много времени, — пожимает плечами Римус. Лили нечитаемо смотрит на него несколько секунд, но всё же отвечает. — Дело в том, что у меня немецкие корни. Римус изгибает бровь, не видя совершенно никакой связи. — Здорово? — Наверное, — невесело усмехается Лили, и Римус не может ничего с собой поделать, но хочет, чтобы она больше никогда не звучала такой безрадостной. — Мы с Северусом дружили ещё до лагеря. В первую смену мы приехали вместе. И всё было хорошо... Всё изменилось во вторую. — Она запинается, вздыхает, делает глубокий вдох и продолжает резче, острее; она хмурится, и даже её взгляд меняется: — Если кратко, он спизданул кое-что нацистское, намекая на моё происхождение, и я не стала это просто так терпеть. Сказал один раз, скажет и второй, так я тогда решила. Больше мы не общались. Римус хмурится, и искры ярости затапливают его лёгкие, обжигая до боли. Он снова смотрит на парня в рубашке — Северуса — и видит в нём больше не невзрачного незнакомца, но поистине мерзкого человека, не умеющего обращаться с близкими людьми. Римус делает глубокий вдох, медленно выдыхает и снова поворачивается к Лили. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это, — честно говорит он. — Твои немецкие корни — просто факт твоей биографии, и он должен был держать язык за зубами, а не нести отвратительный бред. Ни история твоей семьи, ни его идиотские слова никак не определяют тебя. Лили улыбается, но всё равно выглядит слегка печальной. — Да, ты прав. Несказанное “спасибо“ чувствуется в каждой её частице. — Хочешь продолжить говорить о цветах? — предлагает Римус. Она улыбается чуть шире и радостнее, когда кивает. Римус перенимает инициативу на себя, и вскоре Лили расслабляет плечи и вновь поддерживает диалог, даже снова начинает делиться интересными фактами и делать снимки всего подряд. Римус чувствует облегчение, видя её сияющую улыбку. Внезапно их разговор прерывает громогласный восклик Джеймса: — Бродяга! Застигнутый врасплох, Римус дёргает головой в его сторону и видит, как тот, бешено размахивая в воздухе руками, бросается с места. Взглянув в сторону, куда тот побежал, Римус натыкается на длинноволосого брюнета, только успевшего выскочить из явно недешёвого автомобиля и тут же побежавшего на встречу Джеймсу с таким же громким “Сохатый!“. Эти двое, чуть не падая, сталкиваются и заключают друг друга в крепкие объятия, продолжая радостно голосить. — Ты здесь, ты здесь, ты здесь! — вопит Джеймс, трепля чужие длинные кудри, блестящие на солнце. — Я здесь! Сохатый, я здесь! — вторит ему Бродяга. Люди оборачиваются в их сторону, глазеют, наклоняются к ушам друзей, чтобы пошептаться; дети даже показывают пальцами, хохочут. Но этим двоим будто совсем всё равно на весь остальной мир. — Вау, — бормочет себе Римус под нос, хлопая глазами. — Когда я говорила, что он очень ждёт встречи, я не врала, — усмехается Лили из-за камеры, на которую уже успела сделать несколько фото. — Это... заметно, да. Римус бросает мимолётный взгляд на автомобиль, из которого только что выпрыгнул Бродяга, и удивлённо поднимает брови, когда видит, как из другой задней двери, открытой сидевшим ранее за рулём мужчиной, появляется — спокойно, без доли той активности, что демонстрировал Бродяга — другой парень, с такими же чёрными кудрями, только покороче. Он кивает мужчине — Римус предполагает, что отцу, — грубоватым, будто нервным, жестом поправляет наплечную сумку и, лишь мгновение оглядываясь, направляется точно к компании, к которой прибился Римус. Он идёт с удивительно ровной спиной и равнодушным взглядом и, говоря откровенно, создаёт впечатление чужеродности: его чёрная одежда и нарочитая отстранённость контрастируют с солчнесностью и яркостью всего вокруг. — Реджи! — взвизгивает Марлин раньше, чем парень успевает к ним подойти, и тут же бросается вперёд. — Крошка Блэк! — радостно окликает Питер. — Привет, Регулус, — машет рукой расплывшаяся в улыбке Мэри. — Здравствуй, Регулус, — улыбается Лили, последняя из всех, когда Регулус приближается достаточно, чтобы услышать её. Вся чужеродность вместе с нарочитой отстранённостью рушится в тот же миг, когда Марлин подскакивает к не успевшему ничего сказать Регулусу и заключает его в до жути крепкие объятия. Лили тут же несколько раз щёлкает камерой. — Реджи-и-и, мой хороший, драгоценность ты моя, я так рада тебя видеть! — визжит Марлин. — Задушишь, — бормочет он ей в плечо, в которое его уткнули лицом, но всё равно кладёт руки ей на спину, отвечая на объятия. — Ложь, клевета и провокация! Как ты мог подумать обо мне такое?! — деланно шокируется Марлин и тут же хохочет. Она отстраняет Регулуса за плечи от себя, чтобы взглянуть ему в лицо — на нём не остаётся и следа отстранённости, — и, к удивлению Римуса, хватает его пальцами за щёку. Снова звучит щелчок. — Ну что за очаровательная прелесть! — Во имя дьявола, Марлс, — бормочет Регулус, смущённо уводя глаза вниз. Она смеётся снова, но щадит и этой же рукой теперь треплет его по кудрям. Римус надеется, что он не мучился с укладкой слишком долго. — В общем, всем привет, — слегка улыбается Регулус. Напоследок чмокнув Регулуса в лоб и оставив на нём бледный след от помады, Марлин наконец оставляет его в покое и делает шаг назад. Регулус жмёт руку Лили — она обещает показать ему каждую фотографию, — получает дружеские похлопывания по плечу от Питера и пачкается помадой Мэри, когда она в знак приветствия чмокает его в щёку. А после он вдруг поворачивается к неказисто стоящему на всё том же месте Римусу. Римус, впиваясь пальцами в лямку сумки, пару раз хлопает глазами. Регулус молча смотрит, даже не моргает. Римус принимает правила игры. Гляделки длятся недолго, но, видимо, достаточно для того, чтобы Регулус изучил его. — Здравствуй. Прочистив горло, Римус кивает невпопад: — Здравствуй. Я Римус. А ты один из звёздных братьев, да? Только когда Римус закрывает рот, он понимает, какую чушь только что сморозил. Звенящей тишины в таких условиях повиснуть не может чисто физически, но если бы не лагерный гам, она бы наверняка воцарилась. Теперь помимо ушей у Римуса горят и щёки, и плечи, и лёгкие, и надежды стать частью дружной компании, потому что вот так испортить всё одной фразой — это ещё нужно уметь. Теперь провалиться под землю слишком мало. Он бы хотел прямо здесь и сейчас сгореть дотла, лишь бы ему не пришлось объясняться, лишь бы не пришлось наблюдать за тем, как поражённые взгляды его новых знакомых, потенциальных друзей меняются на брезгливые, лишь бы не пришлось мямлить тупые извинения и пятиться, лишь бы не пришлось так по-идиотски лишаться всего, что у него могло бы быть. Римус не имеет совершенно никаких идей, что ему делать: оправдываться, или тут же сбегать сверкая пятками и глупыми наклейками, или извиняться, или что вообще делают в таких ситуациях — ах да, Римус, нормальные люди не попадают в такие ситуации! — поэтому просто стоит, замерев неудачной статуей, и бездумно моргает. Но вопреки здравому смыслу, Регулус не начинает возмущаться, не молча уходит, даже не кривится в отвращении. Вместо этого он улыбается, легко и задорно. — “Звёздных братьев“? — повторяет он с усмешкой, совсем не угрожающей, склоняя голову вбок. Римус прочищает горло, впиваясь в лямку ногтями, и неловко поясняет: — Да, я просто... Питер говорил, что знаком с двумя братьями, которых назвали в честь звёзд. А после я слышу, что тебя зовут Регулус... И плюс тот парень, что обнимается с Джеймсом... Я подумал, вы братья. И я не придумал ничего лучше... В общем, ха-ха, глупо получилось. Не бери в голову. — Звучит любопытно, — хмыкает Регулус. — Готов поспорить, Сириус придёт в восторг. Римус нерешительно поднимает уголки губ, слегка расслабляя хватку на лямке, и дышит чуть свободнее. Он снова смотрит на новых знакомых. Никто из них не выглядит разозлённым или брезгующим: Мэри и Питер уже успели начать негромкий диалог между собой, Лили с интересом наблюдает за знакомством Римуса с Регулусом, но тактично не вмешивается, Марлин тоже наблюдает, но выбирает другую тактику поведения и как раз таки вмешивается. — Знаете, а ведь и правда круто! “Звёздные братья“, — проводя руками в воздухе жест радуги в стиле Спанч Боба — раздаётся очередной щелчок, — она смакует фразу на языке и в показательной задумчивости устремляет взгляд в сторону, но тут же возвращает его к ним. — Типа как “Звёздные войны“. Название группы было бы отпадным, не думаете? О, о, или нет, название книги! “Звёздные братья спешат на помощь“! Ну звучит же, звучит! — Нас обвинят в плагиате на “Чип и Дейл спешат на помощь“, — усмехается Регулус, складывая руки на груди, чем удивляет Римуса, рассчитевавшего, что такую странную, на первый взгляд глупую тему тот не поддержит. — А правда, если бы про нас писали книгу, то как бы она могла называться? — оживляется Лили. — “Будни психбольных“, — не задумываясь хмыкает Регулус. — Мне нравится этот вариант, — искренне хихикает Римус. — Это мог бы быть ещё и прикольный ситком. — Я бы глянула, — без сомнений заявляет Марлин. — Давайте так, если книга только про эту смену, то что-то из разряда “Выживи за двадцать один день“ или “Кто быстрее устроит погром“. — “Голодные игры, лагерь эдишн“, — кивает Регулус со всё той же лёгкой усмешкой. — Чёрт, кстати о птичках, — отмечает Лили, — с этих пор я буду звать Королевскую ночь исключительно Судной. Римус не выдерживает и, прикрыв ладонью рот, жмурится от смеха. — Это гениально. Я в восторге с ваших диалогов, честно. — Мы рады, золотце, — подмигивает Марлин. — А ты что думаешь? Не ожидавший, что его вообще спросят, Римус чувствует себя слегка сконфуженно, и улыбка его меняется на рассеянную, но он решается и, задумчиво помычав, отвечает: — “Безоблачные дни на фотоплёнке“ или что-то такое. Имею в виду, Лили часто фотографирует, так что это должно часто упоминаться. Может стать отличительной чертой или что-то такое? Лили довольно щурится: — Звучит многообещающе. Марлин хлопает в ладоши: — Да это же просто суперски! Я тащусь по тому, как ты круто это прочувствовал! Уши снова предательски вспыхивают, на этот раз от смущения, но от искреннего — Римус надеется — комплимента под рёбрами теплеет. — Рад, что понравилось. А что насчёт твоего мнения, Лили? Она в задумчивости прикладывает палец к подбородку, но не успевает ответить: её прерывает радостный протяжный вой, и на глазах у Римуса Бродяга, оторвавшись от несущегося прямо за ним Джеймса, с разбегу врезается в Марлин, повернувшуюся в его сторону на шум. — Сириус! — счастливо вскрикивает она. — Марлс! — голосит Бродяга, за чем следует новый приступ крепких объятий и радостных воплей. Она треплет его длинные кудри и задорно расцеловывает всё его бледное на контрасте лицо, чем вызывает неприкрытый громкий хохот. Широкая улыбка Сириуса являет миру белоснежные клыки. — Сучёныш, как же рада тебя видеть! Всё такой же красивущий засранец! Марлин щипает его за щеку, и Сириус щёлкает её по носу, заставляя звонко рассмеяться. — И это мне говорит богема с обложки? Да я за твои ресницы душу продам, ведьма! — Вампирюга! Они синхронно закидывают головы назад и заполняют пространство своим смехом под аккомпанемент щелчков камеры. Наобнибавшись вдоволь с Марлин, Сириус также энергично здоровается с не менее восторженным Питером — от смеха, вызванного значками на голубой футболке, у него слезятся глаза, — получает пачкающий помадой чмок от Мэри и жмёт руки с Лили. Регулус всё это время бормочет себе что-то неразборчивое под нос, но выглядит вполне счастливым, не злым или обиженным уж точно, так что Римус не видит причин для беспокойств. Закончив здороваться с друзьями, Сириус треплет Регулуса по макушке, что вызывает у него показушно недовольное шипение, а после смотрит прямо на Римуса. Смотрит неприкрыто изучающе, щурится, задумчиво жуёт губы. Впившись пальцами в лямку сумки, Римус тяжело сглатывает и смотрит в ответ. Не пялится, просто отвечает изучающим взглядом на изучающий взгляд. Римус вдруг ловит себя на мысли, что Сириус... очень отличается от него. С остальными такого ощущения не создавалось. Отличия остальных воспринимаются как города из разных стран. Различия с Сириусом — словно две совершенно разные вселенные. У Сириуса уверенная походка, кожаная куртка в летний сезон и подведённые чёрным карандашом глаза. У Римуса — сжатая в пальцах лямка наплечной сумки, искусанные губы и доставшиеся от отца коричневые брюки. А ещё у Сириуса есть друзья. У Римуса — их нет. В общем, два совершенно разных мира, которым желательно не пересекаться. Просто чтобы первый мир не разочаровался во втором, а второй не испортил первый. Римус не хочет показаться остолопом или некультурным идиотом, знает, что должен представиться или хотя бы поздороваться, но его язык присох к нёбу, так что он не может даже открыть рта и просто стоит и пялится, как остолоп или некультурный идиот, не в силах ничего с собой поделать. И, может быть, они бы ещё долго играли в гляделки-переглядки, если бы ненароком взгляд Сириуса не спустился ниже. Римус наяву наблюдает за тем, как меняется выражение его лица. И осознание, что происходит, словно бьёт его током. “Блять“, — проносится в голове под аккомпанемент из грохота рушащихся прямо сейчас надежд. Глупые, глупейшие наклейки с Боуи и Нирваной виднеются из-за неудачного расположения. И Сириус смотрит прямо на них. И вот так в одно мгновение все, даже самые крохотные, мечты о том, чтобы подружиться, чтобы просто наладить контакт с Сириусом, в одно мгновение горят ведьменскими кострами. Римус должен что-то сказать. Римус обязан что-то сказать. Объясниться, соврать, пошутить — что угодно, но не просто молча стоять вором-неудачником в свете полицейского фонарика, хотя именно так он себя и чувствует. Но нет, его язык всё ещё приклеен суперклеем и отказывается шевелиться. Римус только сильнее терзает лямку сумки ногтями — это всё, на что он способен из-под нахлынувшей волны ужаса. Но вдруг происходит что-то невообразимое. Сириус сияет. Распахивает глаза, расплывается в до жути широкой улыбке и радостно восклицает: — Дай-ка взглянуть! Опешивший Римус не успевает его остановить — хотя вряд ли смог бы, даже если бы успел попытаться, — Сириус резво и без стеснения падает на колени и озорно разглядывает коричневый пластиковый чемодан, точнее наклейки на нём. Сириус бесцеремонно хватает его и резким движением вертит, добиваясь лучшего обзора. Римус чувствует, как от стыда горят всё тело, воздух вокруг и асфальт под ним и ждёт, когда Сириус наконец встанет и рассмеётся ему в лицо. Римус просто надеется, что его хотя бы не оскорбят прямо. Маловероятно, конечно, но, ну, пожалуйста? Но Сириус снова ломает все рамки здравого смысла и подкидывает обломки в пламя стыда, когда вдруг поднимает голову, смотрит прямо Римусу в глаза и воодушевлённо заявляет: — Во имя дьявола, выходи за меня! Что? — Что? — тупо вторит Римус, ошарашенно хлопая глазами. — Я понятия не имею, кто ты, но у тебя отпадный вкус в музыке! — Спасибо? — рассеянно бормочет Римус. Щелчок камеры помогает ему прийти в себя и отвлекает Сириуса. Они поворачивают головы в сторону и упираются в Лили, довольно улыбающуюся из-за камеры. — Никогда не думала, что смогу увидеть Сириуса Блэка на коленях. — Знаменательный день, — ухмыляется Марлин. — Лилс, мне нужно это фото. Я распечатаю его и повешу в рамочку. — Я поставлю его себе на обои, — нарочито равнодушно хмыкает Регулус. Сириус снисходительно цыкает и, поднявшись на ноги и отряхнув джинсы от пыли, снова обращает всё внимание на Римуса. — Ну так вот, мы не закончили. Я Сириус Блэк, но ты можешь звать меня слушать Боуи! Он даже не протягивает руку: просто хватает кисть Римуса своей и трясёт в рукопожатии. — Всегда рад познакомиться с человеком с отпадным вкусом! Тебе за эти наклейки я определённо гарантирую плюсик в карму. Римус тяжело сглатывает. Его мозг получает слишком много нестабилизированной и шокирующей информации за раз и плавится, далеко не чуть-чуть. — Тебе нравится? — нерешительно уточняет он, не веря своей удаче и вообще всему происходящему. — Боуи? Спрашиваешь ещё! — Наклейки... — глупо бормочет Римус. — С учётом, что они с Боуи? Естественно! — Рад слышать, — невпопад улыбается Римус, но делает глубокий вдох, выдыхает и наконец чувствует чуть больше так необходимой уверенности. — Я Римус. Рад знакомству, Сириус. — Добро пожаловать в клуб странных имён! — лучезарно улыбается Сириус. — Взаимно, Римус. — Рад, что вы поладили, — добродушно говорит Джеймс, непонятно как оказавшийся так близко к ним. — Бродяга, нам столько нужно тебе рассказать! — Ага! — активно кивает подошедший Питер. — Ты прикинь, Римус спелся с Лилс и даже бровью не повёл. Они оба тащатся по Холмсу. Сириус присвистывает. — Значит, у нас теперь на одного раскрывателя убийств больше? Лили хитро ухмыляется: — О нет, это значит, что если мне вдруг понадобится тебя убить, то у меня будет больше шансов найти сообщника с необходимыми навыками и мышлением. Римус хлопает глазами. — Ты только что записала меня в сообщники по убийству Сириуса? Она пожимает плечами: — Нет, только предложила им стать. — А запись ещё открыта? Я предлагаю свою кандидатуру, — невозмутимо вызывается Регулус. — У меня есть пара канцелярских ножей и гора энтузиазма, я подхожу? — усмехается Марлин. — Хей, какого чёрта! — деланно возмущается Сириус. — Вы что, все собираетесь убить меня?! Все переглядываются. В итоге кивают все, даже невызвавшиеся Питер и Мэри, и только Римус неловко пожимает плечами. Честно говоря, Римус вдруг ловит себя на мысли, что он, наоборот, был бы первым в очереди на спасение жизни Сириуса, нежели на её отнятие. Но вслух он этого не говорит, только заталкивает эту мысль подальше, чтобы подумать о ней этим вечером или больше никогда. Но в этот момент раздаётся громогласное сообщение от работниц и работников лагеря о том, что всем отдыхающим пора идти к главному корпусу. Лили отмечает: — Но если мы не хотим, чтобы нас всех отправили на публичную казнь за опоздание, нам пора шевелиться. — Тогда чего же мы ждём, — радостно улыбается Сириус и резвым движением укладывает руку Римусу на плечи на манер объятий. — Ты какого возраста? — Пятнадцать, — слабо отвечает удивлённый Римус. — Так ты ещё и в одном с нами отряде! Реджи ещё крошка, — на фоне раздаётся недовольное “эй!“, — ему четырнадцать, но он тоже к нам: второй отряд как раз четырнадцать-пятнадцать. Хотя ты и так это знаешь, но не суть. Но он отказывается с нами селиться, а в основном комнаты на четверых, и нас с Сохатым и Хвостом только трое... — Хвостом? — Это я, — поясняет Питер. — Ага, — кивает Сириус. — Так вот, нас только трое, так что в нашей комнате есть незабитая кровать. Как тебе идейка? — Идейка? — удивлённо моргает Римус. — Римус, хочешь быть с нами в комнате? — прямо предлагает Джеймс, заставляя Римуса в неуверенности поджать губы и тут же впиться пальцами в лямку сумки. Вот так просто? Его просто взяли и пригласили к себе в комнату? — Это было бы здоровски, — без тени сомнений кивает Питер. — Ну, раз никто не против... — нерешительно бормочет Римус. — Он согласен! — широко ухмыляется Сириус и по-доброму хлопает его ладонью по спине. И Римус, ведомый Сириусом физически — его рука всё ещё на плечах — и всеми остальными новыми знакомыми морально, направляется к главному входу. Только Регулус остаётся на площадке со словами, что его друг детства опаздывает и он хочет его дождаться. Римус оборачивается сам не зная зачем и натыкается глазами на отца братьев, который, стоя у своей машины, беседует с мужчиной из другого автомобиля, похожего на вид, только белого, а не чернильно-чёрного цвета. Вспоминая, как прошло их прощание с отцом, как бесцеремонно выбежал Сириус, Римус поворачивает голову в его сторону. — Извини за вопрос, — осторожно начинает он, цепляясь за лямку сумки одной рукой и сжимая ручку чемодана — который катится теперь лицевой стороной кверху, являя миру наклейки с Боуи и Нирваной, — другой, — это не моё дело, но... Ты не хочешь попрощаться с отцом? В плане... Сириус удивлённо уставляется на него. — С отцом? Он тоже оборачивается, и его наконец озаряет. — А! Ты о Стивенсоне? — Ты называешь отца по имени? — Пф, точно нет! — смеётся Сириус, дёргая в воздухе свободной рукой. — Это наш с Реджи личный водитель. Кажется, Римус может услышать грохот, с которым его челюсть падает на землю. Джеймс вклинивается в разговор: — Но Бродяга однажды проспорил и, прежде чем отойти от машины, чмокнул Стива в щёку и попрощался со словами “Пока-пока, папочка“. — Это была моя идея, — гордо заявляет Марлин. Сириус наигранно вздёргивает нос: — Это было давно и неправда. — У крошки Блэка до сих пор хранится эта запись, — усмехается Питер. Сириус закатывает глаза: — Уверен, он пересматривает её каждое утро, чтобы поднять себе настроение. — Вау, — бормочет поражённый Римус. — Кстати, опережая твой возможный вопрос, — добавляет Сириус, — Стивенсон и наши чемоданы таскает, это не мы с Реджи так место экономим. У него ещё две огроменные сумки, ты бы их видел! — Он с собой подпольную лабораторию таскает, зуб даю, — со знанием дела заявляет Питер. Римус смешливо фыркает. Сириус снова оборачивается. — А вот с кем он болтает, я понятия не имею. До этого я видел, как он говорил только с водителем Краучей. — Крауч-младший — это тот друг детства крошки Блэка, — поясняет Питер, и Римус благодарно кивает. — Может, это Розье? — вклинивается Лили. — Я слышала, в эту смену записались брат и сестра из этой семьи. Сириус удивлённо изгибает бровь: — Близнецы Розье будут здесь? — Двойняшки, — рефлекторно бросает себе под нос Римус. — Что? Римус сконфуженно прикусывает губу, но поясняет, уже громче: — Если они разнополые, то только двойняшки. Близнецы всегда одного пола, потому что из одной яйцеклетки. — Чёрт подери, я тебя обожаю! — восклицает Марлин, заставляя уши Римуса вспыхнуть. — Исправляй Сириуса почаще, прошу, это лучшее представление. — Хей! — возмущается Сириус, но Марлин отмахивается от него. Разговор как-то сходит на нет, создавая неловкое молчание. Его прерывает Питер, беззаботно сообщая: — Кстати, Рим в лагере впервые. Римус смущённо прочищает горло, покрепче хватаясь за лямку. Сириус присвистывает. — Да ты счастливчик! Джеймс активно кивает. — Так что наш долг сделать эту смену ещё более незабываемой! — Сделаем! — без сомнения ухмыляется Сириус. К удивлению Римуса, все остальные хором присоединяются: — Сделаем! Римус смущённо улыбается, но под рёбрами снова разливается приятный кипяток. И он ловит себя на мысли, что верит каждому из них.