В полной темноте...

      Множество слухов вьюжит вокруг. СМИ неустанно пишут о новых подробностях. Всё меньше хочется появляться на глазах журналистов и коллег. Слишком личное выволокли на свет. Слишком чувственное и родное, единственно любимое.       — Тамуня, не читай это, пожалуйста, любовь моя... — мягкие губы прижимаются к оголённому плечу, не скрытому пуховым одеялом. — Не думай об этом, о журналистах не думай.       Снова зачиталась. Уже какую неделю в средствах массовой информации появляются подробности личной жизни знаменитых артистов. Поначалу там были сплошные слухи и домыслы. Но с каждым днём, с каждой публикацией, градус правдивости повышался.       Всё началось с интервью месячной давности. В спецвыпуске «Две звезды. Год спустя», в котором пары, участвовавшие в вокальном шоу, рассказывали о том, что же изменилось в жизни и карьере за прошедший год. Самым ожидаемым, а после и обсуждаемым, стало интервью победителей — Тамары Гвердцители и Дмитрия Дюжева. На всю страну и вместе они рассказали не только об успешности своего творческого тандема, но и о своих отношениях. Просто заявили о себе. О том, что проект дал им не только первое место в состязании, но и первые места в жизнях друг друга. Афишировать это как-то дальше и мыслей у артистов не было. Хотелось оставить личное личным. И точка. Но, впрочем, как всегда, журналистам без какого-либо морального компаса и ориентира плевать с высокой колокольни на желания известных личностей.       Ситуация обострялась с каждой статьёй. У артистов было полное ощущение, что за нами следят, и до этого никогда не свойственные никому из них чувства и переживания начали охватывать с каждым днём всё больше. Оба за свою длительную славу и нахождение в информационном поле привыкли к множеству публикаций о себе и, в частности, своей личной жизни, но то, что происходило сейчас, пугало. Страх за такое, кажется, хрупкое счастье достигал апогея каждый вечер.       Открывая телефон и заходя во вкладку «Новости» любого из браузеров, первое, что попадалось на глаза, — статьи с громкими заголовками, в которых фигурировали фамилии «Гвердцители» и «Дюжев». Их, к сожалению, было много. Проходя мимо газетных киосков, на витринах которых всё больше появлялось продукции с фотографиями звёздной пары и совершенно фантастическими по своей глупости и абсурдности заголовками, в духе: «Победители «Две звезды» Гвердцители и Дюжев обвенчались в Иерусалиме», «Дюжев оскорбил Гвердцители в первый же день знакомства и влюбил в себя», «Звёздная пара с огромной разницей в возрасте: Гвердцители и Дюжев — вторые Пугачёва с Галкиным?» и множество иных, ещё более уничижительных и оскорбительных статей и заголовков. В большинстве своём данные «статейки» не имели за собой никакой доказательной базы, а лишь: «Нам сказал приближённый к паре одно, а мы переврали всё сотни раз и выпустили». И каждый «писака» старался удивить и завлечь нерадивых и доверчивых читателей своей третьесортной выдумкой под громким названием «журналистское расследование». Происходящее начинало походить на гонку.       Радовало в этом обилии информации лишь то, что редкие, но правдивые статьи терялись на фоне вранья и непосвящённым нельзя было отличить одно от другого. Но для Тамары важным и крайне болезненным фактором всего происходящего было излишнее внимание и давление на родных: маму, сына, брата и даже бывших мужей — Георгия и Сергея. Каждого из них старались опросить, взять интервью или подкараулить, чтобы узнать хоть что-то о романтическом дуэте артистов. К счастью для самой пары, никто ничего не рассказывал, а многие из тех, кто подвергся нападкам репортёров, и не знали ничего, поэтому рассказать им было нечего.       — Любимая... Выбрось это из своей головы и ложись, завтра важная репетиция, нужно отдохнуть... — мягко притягивая грузинку к себе на грудь, укутывая одеялом и своими объятиями.       Отложив мобильный на прикроватную тумбу, Тамара удобнее устроилась на груди мужчины, прижимаясь и обвивая руками крепкий торс. Димины объятия всегда оказывали успокаивающий и убаюкивающий эффект, особенно в последние, такие напряжённые и расстраивающие, дни. Дюжев, стал отдушиной, его мужское плечо — крепостью, руки — плющом, оплетающим тело, но не душащим и забирающим жизнь, а дарующим счастье и безопасность. Он сам стал олицетворением слова «безопасность».       Но на самом мужчине тяжёлой ношей висело осознание того, что творили с его Царицей Тамарой журналюги. Она увядала с каждым днём. За последние пару недель она превратилась в напряжённый комок нервов и не могла расслабиться ни на минуту. Перестала нормально спать, есть и даже музицировать. Всё время её тревожили новые и новые публикации в интернете, газетные заголовки и журнальные сплетни. Дмитрий, в силу того что после шумевшей на всю страну «Бригады» привык к перемыванию косточек журналистами о его личной жизни, не так остро реагировал на все поползновения жёлтой прессы в сторону их семьи. Особенно по прошествии нескольких дней бесконечных звонков и сообщений разных телеканалов и других медиа с просьбами дать интервью, вместе выступить или поучаствовать вместе с Тамарочкой в новом шоу.       Но Тамрико… Она переживала за них, он — за неё. Смотреть на любимую становилось больно, поэтому всё чаще прижимая её к себе в надежде дать успокоение, Дмитрий думал лишь о том, как бы сберечь свою любовь. Как не дать ей рассыпаться под гнётом людишек, продавших душу за мнимую популярность и держащихся на плаву только из-за выставления звёзд в дурном или откровенном свете. Как сберечь единственно обожаемую, дарованную Богом, родную, ценную… Множество эпитетов крутились в голове ежесекундно, но ни один не мог описать её, ведь она — неописуемая. Она — смысл жизни, а описать и разгадать его практически невозможно.       Ночь прошла, на удивление, спокойно. Тамаре даже удалось выспаться, что в последние недели казалось манной небесной. Просыпаясь от нежных, практически невесомых прикосновений и поцелуев, хотелось верить, что всё закончилось. Что все события, случившиеся после признания, были лишь кошмарным сном и никто не станет их более тревожить.       — Доброе утро, любовь моя… — его поцелуи спускались по шее к ключицам, и останавливало его лишь одеяло от переключения всего внимания на мягко вздымающиеся груди. Руки, казалось, были везде. Он касался невесомо, но так жарко и жадно, что останавливать его не было ни сил, ни желания. Единственно, чего искренне хотелось, чтобы он был рядом и это безмятежное солнечное утро никогда не заканчивалось.       — Доброе… — всё, что смогла вымолвить Гвердцители, начиная плавиться от каждого прикосновения, такого нежного и нужного.       Веки не желали открываться, а кожа уже горела. Стало жарко. Все мысли и планы на день растворились в его касаниях. Все переживания смыли его поцелуи. Все намерения высвободиться и убежать в душ пресекли его руки, что уже отбросили одеяло на край большой кровати и пробрались под едва ощутимый шёлк пеньюара.       Всё происходило в такой нежности и любви, в полном единении и не только тел, но и душ. С каждым поцелуем, с каждым движением, с каждым словом и вздохом, стоном и шёпотом, вскриком и сплетении рук душа возносилась. Эта гармония продолжалась, сплетая все звуки в музыку — самую страстную, но притом нежную, задевающую каждую струну души, будто та была небесной арфой, что звучала на весь Олимп. И финальный аккорд, потрясающий и вдохновляющий — её стон, наполненный лишь блаженством и любовью, граничащий своей красотой с любой, даже самой признанной музыкальной композицией. Ни один композитор не мог бы изобразить и капли той красоты, что разлилась волнами по комнате, заполненной спёртым жарким воздухом и двумя разгорячёнными и абсолютно любящими людьми.       — Я люблю тебя… — шёпот ей в волосы и поцелуй куда-то ближе к виску.       Ответить устно не было никакой возможности, всё, что она сейчас может сделать, — притянуть ближе к себе, сильнее прижимая ногами, что оплетают мужскую поясницу, и впиться в губы, что уже припухли от нескончаемых поцелуев.       Пара минут тишины и наслаждения остатками неги. Прерывали тишину лишь редкие вздохи и поцелуи, что дарили друг другу.       Оторваться было невозможно. Совместный душ, а после и завтрак. Удерживая свою любовь на коленях, бережно прижимая к себе и кормя с ложечки, слушая её бархатный смех и возгласы о самостоятельности. Но отпустить не было сил.       Но упорно мысли о скором расставании на весь день омрачали такое шикарное утро. У неё — репетиция скорого концертного тура, что разделит их на несколько месяцев, у него — съёмки в новом проекте. Оба заняты, и такие редкие, но бережно создаваемые моменты, как сегодняшнее утро, — всё, что они могут себе позволить.       Весь неполный год любовных отношений и полгода совместной жизни старались посвятить друг другу, но работа разделяла их постоянно. Она то на съёмках, то в театре на репетиции, то на концерте. Он то на премьерах и пресс-конференциях, то на съёмках и спектаклях. Радовало в профессии теперь больше всего их совместные концерты. В очередной раз благодаря судьбу за «Две звезды» и, в частности, их победу там, выступали вместе влюблённые достаточно часто. Но радовала больше всего создаваемая ими программа на совместный концертный тур.       — Тамуня, ты не могла бы пораньше сегодня с репетиции освободиться? — заправляя чуть влажную прядку волнистых волос за ушко и слегка оглаживая черты лица, в очередной раз поражаясь её красоте.       — Дим, у меня тур через неделю начинается…       — Вот поэтому я и хотел бы провести побольше времени с тобой перед гастролями! Отдохнуть, набраться сил и насладиться обществом друг друга… ну и просто друг другом. — пряча мягкую улыбку в копне волос, вдыхая аромат цветочного шампуня.       — Пошляк! — посмеиваясь и поворачиваясь в объятиях мужчины, оказываясь от его лица всего в паре сантиметров. Всё никак не могла привыкнуть к недвусмысленным намёкам возлюбленного, что частенько проскакивали в их разговорах.       — Ни в коем случае, Тамарочка! — прижимая внутреннюю часть её ладони к своим губам, оставляя мягкий поцелуй, и лишь немного отодвигая тёплую часть такого любимого тела от губ, продолжил: — А если серьёзно, то я считаю, что нам нужен денёк-другой перед долгой разлукой…       — Я могу подумать до вечера, родной? Мне нужно за сегодня понять, насколько готов материал и насколько готова я к предстоящему туру. — выделяя местоимение и поглаживая его щёку большим пальцем.       — Ты же знаешь, я готов ждать и не только решения по сегодняшнему вечеру…       — Знаю… и ценю это, спасибо… — тихий шёпот и соприкосновение лбами.       — Я тебя люблю, и это меньшее, что я готов делать для тебя: ждать.       Вечером, собрав всевозможные пробки и поругавшись с концертным директором Гвердцители по мобильному телефону, Дмитрий подъезжал к Кремлёвскому дворцу, дабы забрать заработавшуюся даму своего сердца. Наручные часы показывали без пяти десять.       В это время Тамара, напрочь забывшая о времени, наигрывала на рояле какие-то лишь ей понятные мотивы, стараясь продумать, какой же песней завершить концертную программу. Мысли к концу напряжённого и крайне творческого дня собрать в кучу было уже невозможно. Голова и тело постепенно наливались свинцом — боль в пояснице появилась уже через три часа от начала репетиции из-за постоянного перемещения по залу и практически бега за кулисы, а голова начала разрываться от мыслей и опасений около часа назад. Множество страхов начали охватывать грузинку. Это был совершенно не первый её концертный тур, но первый, что она проведёт в окружении толп репортёров, что даже сегодня, перед репетицией, крутились у входа в здание Государственного Кремлёвского дворца. События последнего месяца омрачали жизнь и теперь не только личную, но и творческую.       Только мысль о финальной песне посещает голову артистки, как входит Дюжев. По нему нельзя было точно сказать, какую эмоцию он сейчас испытывает, да он и сам понять это был до конца не в силах. Всё смешалось. Хотелось громить, рвать и метать из-за пропущенных любимой звонков, но при этом хотелось её просто сжать в объятиях, пожалеть за такой долгий рабочий день и на руках унести домой, только бы она была спокойна, счастлива и рядом. Водитель привёз Тамару в Кремль к десяти утра, из этого следовало, что музыка увлекла женщину настолько, что двенадцать часов пролетели незаметно.       Первые ноты звучат в практически пустом концертном зале — там только они. Все уже разъехались или собирались домой далеко за кулисами, ведь официально репетицию Тамрико завершила ещё полчаса назад и всё это время провела за фортепиано, стараясь поймать вдохновение, что сейчас было словно шарик с короткой ниточкой, до которой дотянуться невозможно даже в прыжке. И, словно в подтверждение, как только Дмитрий оказался не так уж и далеко, наитие снизошло до Гвердцители. Его немое и незаметное для её глаз присутствие помогало и направляло. В её голове и руках была лишь музыка. Дюжев, что стоял во мраке концертного зала, в проходе у десятого ряда, не мог даже пошевелиться. Каждая композиция, спетая Тамарой, — его идеал, и сейчас мужчина совершенно не мог понять, какую же песню исполнит его зеленоглазая фурия, дива и, что самое главное, любимая женщина.

Я вижу, как трудно не верить

Тому, что они говорят

И будут повторять,

Будут повторять

Просто для забавы.

      Слова песни, написанной во вдохновенной-безвыходности ещё в самом начале эпопеи с журналистами, сейчас впервые исполнялась. Все эти недели уверенности в том, что эта композиция когда бы то ни было обретёт свою финальную версию и будет исполнена — не было. Но именно сейчас этот стих, ложился на клавиши так, как казалось, ни одна песня до. Весь мир будто сжался до небольшого, освещённого лучом прожектора, круга на сцене. В этом свете была лишь она и клавиши. Более ничего.

Ты так любишь сражаться,

Ты веришь в свободу всегда оставаться собой,

Бросаешься в бой.

Но враг так огромен,

Он больше, чем мы с тобой.

      Музыка разливалась по залу волнами, Дюжев, что вслушивался в каждое слово и внимал каждому вздоху Гвердцители, осознал ещё на прошлой строфе, эта песня — они. Их взаимоотношения в целом и за последние месяцы под гнётом папарацци и журналистов — всё, в одной композиции.

В эту пропасть так просто упасть,

Эта пропасть — открытая пасть.

Если сделаешь шаг,

То окажешься в ней.

Мы стоим на краю, не держась, в полной темноте.

      Ощущение, что Дмитрий и вовсе перестал дышать. Его душу сейчас пронзало ни то осознание, ни то озарение. Все чувства — оголённые провода под электричеством. С души будто содрали всё, оставив её обнажённой и уязвимой, но Тамара делала это непроизвольно, и лишь ей это было дозволено. Сейчас пред ним была ни известная певица, ни народная артистка, а сама музыка. Из Тамрико лучилась и лилась сама музыка. Она была ею. Её душа и сердце были в этой песне, как и любовь, трепет и страх, что внушили ей журналюги. Страх, что вымоленное у Бога счастье разрушится. Что тот, кто стал для неё светом, погаснет. Что тот, возродивший в ней самой всё самое лучшее и её саму, вырвет всё с корнем, растопчет, как делали уже не раз.

В полной темноте

Найди мою руку

И знай, что я рядом,

Хоть ты и не видишь.

В полной темноте,

Где всё исчезает,

Мы кружимся в танце.

Я здесь, я с тобой.

      Сама Гвердцители чувствовала подступающий ком, что не давал полностью вдохнуть и из-за которого песня исполнялась почти шёпотом, а надрыв, что во многих трагичных и лиричных песнях, спетых ею, практически не слышался, сейчас был явственно слышно обоим. Припев давался тяжело. Весь груз любви к Дюжеву и отчаяния от мысли о возможном расставании обрушились на артистку. Одинокая слеза, что пока была таковой, скатилась по правой щеке, падая на белую клавишу. В данный момент Тарико могла показать все эмоции, что рвались наружу, без зазрения совести. Полное незнание о присутствии в зале родного человека, глаза которого уже также затаили в себе горькие, но самые искренние мужские слёзы, оставляло её в одиночестве, хотя бы в своём мирке.

В полной темноте, в полной темноте,

Не оставляй меня в полной темноте,

Не оставляй, не оставляй себя в полной темноте.

Не исчезай в полной темноте…

      Вытягивая ноты, заполняя мелизмами небольшие расстояния в тексте, чувствовала накатывающую беззвучную истерику по окончании исполнения. В то время как Дмитрий мелкими шагами непослушных ног приближался к сцене. Губы приоткрывались, негромко пропевая текст, не желая нарушить гармонию и атмосферу, которой была окутана Тамара во время исполнения. Остановившись у первого ряда, ухватился за бархатную спинку кресла до побеления костяшек. На лбу выступила испарина и залегли морщинки. Последний аккорд, и мелодия стихает. Крышка инструмента мягко опускается, скрывая бело-чёрные клавиши от людских глаз.       Глубоко дыша и прижав раскрытые ладони к лицу, Тамрико более не могла сдерживаться. Слёзы горячими каплями стекали по охладевшему, бледному лицу. Складывалось ощущение, что вся кровь в теле была сейчас лишь в сердце, отчего оно билось неритмично, быстро. Плечи опустились, подрагивая. Держать идеальную осанку, как и выдержку, сейчас не было никакой нужды.       Дюжев не замечает своих слёз. Но замечает Тамарины. Удивляясь своей беззвучности и скорости, оказывается у ног своей музы. Опускаясь пред ней на колени, припадая головой к её, а руками обнимая за бёдра. Хотелось одного — утешения. Ему в ней, ей — в нём.       Гвердцители не успевает испугаться, мгновенно и безошибочно определяя, кто оказывается рядом. Пытается вновь вдохнуть полную грудь воздуха, но выходит скверно — в этой попытке она чувствует себя ребёнком, что, потихоньку успокаиваясь в объятиях родителя, захлёбывается воздухом. Она может сейчас лишь оторвать ладони от лица и склониться к Диме, прижаться щекой к его макушке и вдохнуть до боли родной аромат его шампуня вперемешку с парфюмом. Они замирают в таком положении.       В момент чувства единения, любви и уверенности захватывают так обречённо-нежно нуждавшихся друг в друге людей. Песня будто пробудила все чувства, зажгла их с новой силой, добавляя бензина в огонь их любви, сжигая все препятствия и страхи в их головах. Время в безмолвной, но такой нужной близости проходит стремительно. Оторваться друг от друга получается лишь с третьей попытки, до неё то он, то она никак не размыкали объятия, что сейчас были необходимы, как воздух. Казалось, оторвись они друг от друга, потеряй ту невидимую нить, что соединяла их сейчас — всё рассыплется. Весь мир превратится в пыль, вселенная схлопнется, а главное — из их мыслей пропадёт песня, что звучала на весь зал какое-то время назад. И тогда точно всё рухнет.       Руки, что всё это время крепко сжимались на мужских плечах, комкая чёрную футболку, разжались и мягкими поглаживаниями направились вверх, к шее. Женская шея уже успела немного затечь, и оторваться от макушки Дюжева было ещё более неприятно, но не менее необходимо. Тамара не старается скрыть своих эмоций, лишь успевает коснуться Диминых волос подушечками пальцев, как он вскидывает голову, заглядывая в зелёные омуты. Он переносит руки с бёдер на её щёки, что раскраснелись и немного блестели от влаги. Обнимая лицо руками, лишь наблюдал за ней. Позволить себе большее просто не мог.       Тамрико поняла всё моментально, как только он оказался рядом. Он слышал. Абсолютно всё. И видел. Поэтому произнести хоть что-то грузинка была не в силах. Его реакция потрясала и трогала до глубины души. Никогда и никто ещё не отвечал на её музыкальный посыл с таким рвением, с таким чувственным и ранимым сердцем. Дима открылся окончательно. Его действия говорили громче любых слов. Они вопили о его любви, нежности и искреннем обожании, восхвалении Гвердцители.       — Любовь моя… — лёгкими поглаживаниями стирая со щёк потёки туши вперемешку со слезами, не мог насытиться ею. Сердце, будто готовое в любой момент разорвать от чувств, от эмоций, любви и нежности, что дарила эта зеленоглазая бестия, замерло, а по телу прошли совершенно неприятные мурашки. Она продолжает плакать. Каждый раз, видя её слёзы, хотелось лишь услышать её звонкий, почти детский смех и воззреть на мягком овале лица беззаботную улыбку, дарующую ощущение счастья. Но сейчас разрушать это созданное ею равновесие и нежность какими бы то ни было шутками совершенно не хотелось. Всё, чего мог желать — её спокойствия.       Стараясь привести дыхание в норму, Гвердцители прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям родных рук на своём лице, что продолжали нежно касаться кожи одними лишь подушечками.       Все чувства, что так бережно и чутко хранились в душе, вылились в музыку. Всё, накопившееся за месяц беспросветных переживаний и страхов, боли и вдохновения, месяц удвоенной любви и заботы — было в композиции. Она лечила их истерзанные переживаниями души и латала раны в неритмично бьющихся, но любящих и любимых сердцах.       Страхи, как замки из туч — пролив влагу и принеся с собой ветер, рассеивались, оставляя после себя лишь лёгкость и ясность неба, на котором воссияло солнце…